На следующее утро Алиса проснулась отдохнувшей настолько, что сама удивилась. Сон, пойманный в огромной кровати под тяжёлым лоскутным одеялом, оказался глубоким, почти целебным. Казалось, сама квартира, наконец признав её, взяла под защиту: толстые стены и плотная тишина отгородили от кошмаров, словно укрыли невидимым щитом.
Алиса потянулась, ощущая непривычную ясность в голове. В комнате царил полумрак, плотные шторы не пропускали ранний свет, но сквозь узкую щель пробивался бледный луч, выхватывая из сумрака пылинки, кружащиеся в воздухе. Она села на кровати, спустила ноги на прохладный паркет и глубоко вдохнула. Воздух был пропитан запахом старых книг и воска: спокойствием, которое она давно не испытывала.
Сразу после пробуждения она взялась за записную книжку Агафьи. Страницы, исписанные мелким, торопливым почерком, поначалу казались хаотичным набором символов. Но постепенно, словно сквозь туман, начали проступать призрачные контуры системы.
Вот «Защиты» — схемы порогов и окон, линии, пересекающиеся в сложных узорах, напоминающих паутину. Вот «Изгнания» — рецептуры смесей, слова давления, выведенные дрожащей рукой. А на полях — предостережения, написанные будто на морозе: «Не взывай к Тому, Чьё Имя лишь эхо», «Память земли горька — не предлагай ей одно горе дважды».
Алиса провела пальцем по строкам, ощущая, как в груди зарождается странное чувство, не уверенность, нет. Но точка опоры. Это можно было анализировать. Систематизировать. Контролировать.
Первым шагом к контролю стал обычный, человеческий ритуал: чашка хорошего кофе. Не в зловещей, наблюдающей тишине кухни Агафьи, а там, где есть простой шум жизни, запах подгорелого сахара и… нелепая, но почему‑то въевшаяся в память улыбка.
Кофейня «У Светлова» в утренние часы была полупустой, залитой косым, пыльным солнцем. Лучи пробивались сквозь большие окна, вырисовывая на полу геометрические узоры, будто повторяя схемы из записной книжки. Алиса вошла, позвякивая своей стальной термокружкой, той самой, что сутки назад звенящим ударом запечатывала древнюю ярость. Пить из бумажного стаканчика после этого казалось кощунством.
За стойкой, расставляя баночки со специями, стояла та самая девушка. Каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, от которого на шею спадали мягкие, упрямые завитки. Её движения были лёгкими, почти танцевальными, она словно плыла между кофемашиной и полками с ингредиентами.
— Доброе утро! О, со своей кружкой — уважаю! — её голос звенел, как удар ложечки о фарфор, прогоняя остатки ночной тяжести. — Экология и характер.
— Наполните, пожалуйста. Американо, двойной, — Алиса поставила кружку на стойку с глухим стуком.
Снимая рюкзак, чтобы достать кошелёк, она зацепила ремешок. Потрёпанный кожаный фолиант Агафьи, лежавший поверх всего, выскользнул и шлёпнулся на кафельный пол, раскрывшись на развороте со схематичным, гипнотическим рисунком «узлов от сглаза»: переплетением линий, то ли паутины, сплетённой для ловли тьмы.
Алиса нахмурилась, потянулась за книгой, но рука баристы оказалась быстрее.
— Ой, аккуратнее! — девушка легко подняла книгу, и её взгляд нечаянно упал на открытую страницу. Она не отшатнулась. Не застыла. Наоборот, её большие, карие глаза вспыхнули живым, острым интересом. Она замерла, вглядываясь в переплетения. — Боже… — выдохнула она почти беззвучно. — Какая сложная, какая… красивая вязь. Это же… защитный узор? Практически как в северной вышивке, только… геометричнее.
Алиса остолбенела. Она готовилась к чему угодно: к неловкому молчанию, к саркастичной ухмылке, к вопросу с подтекстом «что вы, матушка, колдуете?». Но не к спокойному, почти профессиональному распознаванию.
— …Что? — выдавила она, чувствуя, как что‑то сжимается внутри.
— Узоры, — повторила девушка, осторожно водя кончиком пальца в сантиметре над пергаментом, не касаясь. — Смотрите, здесь ритм: три петли, излом, повтор. Классический обережный мотив «лабиринт». Моя прабабка в деревне такие на подолах вышивала. Говорила: «чтобы лихо, бродя по ним, дорогу к телу потеряло». Только у вас… — она наклонилась ближе, — они многослойные. Как схемы микросхем или… нервные узлы. Вы изучаете это?
Она подняла на Алису взгляд. В нём не было ни капли притворства. Было искреннее, горячее любопытство.
— Можно сказать и так, — с трудом пропуская слова сквозь внезапную сухость во рту, Алиса забрала книгу. Рука девушки была тёплой, и от этого прикосновения почему‑то не хотелось отстраняться. — Наследство. От одной… своеобразной старухи.
— Своеобразной старухи с потрясающим чувством ритма и знанием сакральной геометрии, — улыбнулась бариста и, наконец, повернулась к кофемашине. — Меня, кстати, Майя зовут.
— Алиса, — автоматически ответила она. И в тот же миг осознала: это первый раз за вечность, когда она называет своё имя без внутреннего барьера, без готовности к удару.
Пока Майя вальсировала с портафильтром и взбивала пену, Алиса наблюдала, охваченная смятением. Этот человек видел в книге Агафьи не бред, не опасность, а красоту и сложность. Это было настолько не вписывалось в её новую реальность, что все обычные защиты: сарказм, отчуждение, маска безразличия; дали глухой сбой.
— Вот, ваш двойной американо, — Майя поставила перед ней полную, тяжёлую кружку. Пар поднимался густым, ароматным столбом, окутывая тёплым облаком. — Знаете, Алиса, если вам это интересно… у нас тут иногда тусуется небольшая группа. Историки ремёсел, художники. Мы ковыряемся в старых техниках, в символах. Вы могли бы как‑нибудь… если захотите, конечно… рассказать. Показать.
Это было предложение поделиться. На равных.
Алиса посмотрела на Майю, на её открытую улыбку, на искрящиеся любопытством глаза, и почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Не страх. Не настороженность. Что‑то новое, робкое, но тёплое.
На улице царил прохладный, прозрачный утренний свет. Воздух был напоён свежестью, будто ночь вымыла город, оставив после себя лишь кристальную ясность и лёгкий запах хвои. Алиса стояла у входа в кофейню, сжимая в одной руке тёплую кружку, в другой тяжёлый фолиант Агафьи. Внутри неё медленно, но неотвратимо зрела перемена.
Она вернулась в зал, решила сесть за свой привычный столик в углу, тот, что прятался в тени большого растения с мясистыми листьями. Здесь ей в прошлый раз удалось остаться наедине с мыслями, несмотря на мягкий гул разговоров и шипение кофемашины.
— Я… я сама ещё только в начале, — честно сказала Алиса, и эта честность ошеломила её. Слова вырвались сами, без привычной брони сарказма или отчуждения. — Только учусь разбираться в этих каракулях.
Майя, не переставая улыбаться, слегка наклонила голову. В её глазах не было ни тени насмешки, только живой, неподдельный интерес.
— А разве не в этом самый кайф? — легко парировала она, и голос её звучал как перезвон стеклянных бусин. — Когда всё впервые открываешь, как новый мир. Ну, подумайте. А пока наслаждайтесь.
Алиса кивнула, не находя слов. Она взяла кружку и направилась к своему углу. Не стала сразу открывать книгу. Вместо этого она долго смотрела на колеблющуюся струйку пара над чёрным зеркалом кофе. В ушах всё ещё звучал голос Майи: «Защитный узор… лабиринт… чтобы лихо дорогу потеряло».
Кто‑то в этом городе, за стойкой обычной кофейни, видел то же, что и она. И не боялся.
Майя осталась у стойки, напевала что‑то под нос, вытирала блестящую поверхность круговыми движениями. Она была точкой нормальности, но не той плоской, давящей нормальности, к которой Алиса привыкла. А другой, глубокой, укоренённой. В ней было место и для древних узоров, и для сердечка на пенке, и для утреннего разговора о сакральной геометрии.
Алиса сделала глоток. Кофе был идеальным: горьким, бодрящим, с тонким шлейфом карамельной ноты. Она медленно открыла записную книжку Агафьи. Страницы шелестели, словно перешёптывались между собой. Раньше эти знаки казались ей инструкцией по выживанию в аду, набором пугающих символов, за которыми скрывалась неведомая угроза.
Теперь же… теперь она взглянула на них иначе.
Это можно изучать.
Понимать.
Возможно, однажды даже объяснить тому, кто спросит с интересом, а не со страхом.
В голове зазвучали обрывки фраз, словно эхо из прошлого: «Память земли горька — не предлагай ей одно горе дважды». Алиса провела пальцем по строкам, ощущая, как внутри разгорается слабый, но тёплый огонёк, не паника, не тревога, а… любопытство.
Она перевернула страницу. Узор «узлов от сглаза» расстилался перед ней, как карта неизведанной земли. Линии переплетались, образуя сложную, завораживающую вязь. И вдруг Алиса поймала себя на том, что пытается проследить ритм: три петли, излом, повтор. Как говорила Майя: «классический обережный мотив „лабиринт“».
Сердце забилось чуть чаще.
Это не хаос.
Это система.
Алиса допила кофе, ощущая, как тепло распространяется по телу, прогоняя остатки ночного озноба. Она закрыла книжку, аккуратно убрала её в рюкзак. Поднялась, кивнула Майе на прощание.
Та ответила ей той же солнечной, беззащитной улыбкой, как будто знала что‑то, чего Алиса ещё не осознавала.
На улице ветер ласково коснулся лица. Алиса остановилась на ступеньках, вдохнула полной грудью. Она больше не будет просто реагировать на угрозы этого нового мира.
Она будет его изучать.
И, возможно, однажды, создаст свой собственный узор.
Продолжение следует…