Три дня.
Целых три дня Алиса пыталась жить по‑старому. Она насильно возвращала себя в съёмную однушку, в её тесные стены, в запах старого ковра и пыли, который теперь казался… безопасным. Словно эти привычные запахи были барьером, отделявшим её от того, что она увидела и почувствовала в квартире Ирины.
Она пила растворимый кофе, горький, без сахара, как будто пыталась вытравить из себя привкус того вечера. Курила у кухонного окна, глядя на унылые, заснеженные крыши. Внизу, за стеклом, жизнь шла своим чередом: люди спешили на работу, дети тащили санки, дворник скреб лопатой наледь. Всё как всегда. Но Алиса знала: мир не тот.
В голове, как заведённая, крутилась мантра: «Совпадение. Коллективная истерия. Нервный срыв на фоне наследственного стресса». Она пыталась впихнуть безумие прошлой недели в аккуратную психологическую схему, и та трещала по швам, рассыпалась на глазах, как старый картон.
Алиса снова открыла курьерское приложение. Брала простые заказы: документы из пункта А в пункт Б, коробку с образцами тканей, пиццу «Пепперони» для шумной компании. Она водила машину под громкий электронный бит, он глушил не только городской шум, но и назойливый шёпот собственных мыслей. Деньги падали на карту. Всё как будто бы возвращалось на круги своя.
Но мир был другим. Точнее, он был тем же самым только теперь с субтитрами. С теми знаками‑язвами.
Они всплывали не всегда, но когда появлялись, Алиса не могла отвести взгляд: сломанный ключ (тупик, запрет) рядом с адресом солидной конторы в дореволюционном особняке; капля с чёрным зрачком (слеза, порча) у заказа из частного медицинского центра.
Она игнорировала их. Яростно, с почти животной злобой, тыкала пальцем в соседний, «чистый» адрес.
«Я — курьер, — давила она мысль, как сигарету о бетон. — Я разношу пакеты, а не разгребаю психический мусор ваших жизней».
Однако игнорировать знаки было легче, чем последствия того единственного случая. Усталость после «визита к Ирине» не проходила. Это была не мышечная слабость, а чувство, будто часть её сознания теперь навсегда отвлечена на фоновое сканирование: ловлю шорохов за тонкими перегородками; оценку плотности и «вкуса» воздуха в лифтах; поиск неестественного дрожания теней в углах.
Она входила в любой офис, в любую квартиру, и взгляд её первым делом скользил не по лицам, а по периметру, по стыкам стен и потолка, выискивая сгустки.
К концу третьего дня её нервы были натянуты до предела. Она выполнила последний заказ в районе своей квартиры и, проезжая мимо, мельком заметила знакомую вывеску: «Кофейня „У Светлова“».
Небольшое заведение, утопленное ниже уровня тротуара. Из его маленьких окон, разделённых частыми перекладинами рам, лился тёплый, медовый свет, он казался неприлично уютным на фоне её внутренней стужи.
Алиса притормозила. Ей нужно было место где нет странных запахов, шёпотов и липких взглядов из углов. Где есть горячий, горький, нормальный кофе.
Она заглушила двигатель, вышла из машины. Морозный воздух обжёг щёки, но это было хорошо, хоть что‑то реальное, осязаемое. Дверь кофейни скрипнула, выпуская облако пара и приглушённый гул разговоров.
Внутри пахло великолепно: свежемолотыми зёрнами, подгорелым сахаром, корицей и чистыми хлопковыми полотенцами. Аромат окутывал, словно тёплый плед, на мгновение заставляя забыть о холоде снаружи. Музыка — приглушённый, меланхоличный саксофон, тонула в мягком гуле голосов и шипении пара. Каждый звук здесь был на своём месте: звон чашек, негромкие разговоры, шуршание полотенец. Всё это создавало иллюзию покоя, в котором Алиса отчаянно нуждалась.
За стойкой, спиной к ней, возилась девушка. Длинные каштановые волосы были собраны в толстую косу, из которой выбивались светлые прядки, будто солнечные зайчики. Обернувшись на звонок колокольчика, она улыбнулась. Улыбка осветила всё её лицо: ясные глаза, веснушки на переносице. И отчего‑то эта искренняя доброжелательность не раздражала, а, напротив, обезоруживала.
— Добрый вечер! Что приготовить? — голос звучал тепло, без фальшивой бодрости, как у большинства барист в сетевых кофейнях.
— Американо. Двойной. И чтобы ложка стояла, — буркнула Алиса, опустив глаза к стойке. Она не хотела смотреть в эти добрые глаза, не хотела чувствовать, как внутри что‑то дрожит, готовясь рассыпаться.
— Самое то, чтобы согреться, — легко согласилась бариста, и её длинные пальцы заскользили по оборудованию с плавной, почти ритуальной грацией.
Алиса отвернулась, делая вид, что изучает ассортимент пирожных. На самом деле она ловила в отражении витрины каждое движение девушки. Та работала с такой сосредоточенностью, будто совершала обряд: наклонялась к машине, её губы шевельнулись в безмолвном шёпоте, будто она заговаривала зёрна, воду, пар…
Через несколько минут на стойке перед Алисой оказалась чашка. Идеальная. С густой, плотной пенкой цвета ореха. И на этой пенке, выведенный тонкой струйкой, красовался крошечный, почти невинный рисунок сердечка.
Алиса замерла. Она смотрела на этот дурацкий символ бессмысленного тепла, и что‑то внутри, та самая циничная субстанция, что заменяла ей душу, едва не лопнула от ярости. Рука сама потянулась к ложке, чтобы смести, уничтожить этот пафос. Но… не сделала этого.
Потому что в следующее мгновение её накрыла простая мысль: это впервые за три дня, когда кто‑то сделал для неё что‑то просто так. Без страха в глазах. Без мольбы. Без ожидания, что она исправит чью‑то сломанную жизнь. Просто сердечко на кофе.
Она молча взяла чашку, резко кивнула, будто отдавая честь, и ушла в дальний угол. Сердечко не тронула. Пила, наблюдая, как пена медленно оседает, как контуры сердца расплываются, тают, но не исчезают до конца. Каждый глоток обжигал горло, но вместе с теплом в неё проникало почти забытое ощущение: я существую.
Уходя, она снова поймала на себе тот же солнечный взгляд.
— Хорошего вечера! Возвращайтесь, — девушка помахала ей рукой, на пальце мелькнул простой серебряный перстень.
Алиса что‑то пробормотала в пол и вышла на улицу. Вечер не был хорошим. Он был колючим, тревожным, наполненным невидимыми щупальцами холода. Ветер пробирался под куртку, будто пытался добраться до самой души. Но в руке она ещё держала бумажную чашку, от которой исходил слабый, упрямый жар. И на дне, она знала, остался бледный, сахарный отпечаток.
Алиса швырнула чашку в урну, села в машину. Палец сам потянулся к телефону, к приложению. Он завис над очередным «чистым» заказом. А потом пополз вниз. К тому, что она игнорировала с самого утра. Заказ из антикварной лавки «Диковина» в центре. Сумма: средняя. Расстояние: небольшое. И символ, похожий на раскрытый в беззвучном крике рот.
Алиса долго смотрела на него. Экран светился, будто ждал её решения. В голове крутились обрывки мыслей: «Это не моё дело. Я не обязана. Я просто курьер». Но за этими словами пряталась другая правда: «Я уже в этом. Я вижу. Я знаю. И если не я, то кто?»
Она выдохнула, глубоко, с поволокой, будто выпуская из себя последние остатки иллюзии выбора. И её палец нажал «Принять заказ».
Это не был порыв героя. Это была капитуляция уставшего солдата, который наконец понял: от войны, в которой есть кричащие рты на карте и тающие сердца на кофе, уже не спрятаться. Остаётся лишь решить, с чем столкнуться первым.