В прихожей воняло пылью и дешевым освежителем — Надежда Ивановна всегда начинала что-то готовить, когда хотела выкурить невестку из комнаты. Ирина застегнула чемодан. Звук молнии в тишине прозвучал как гром.
Свекровь стояла в дверях, подпирая косяк мощным плечом. Её старый байковый халат был застегнут на все пуговицы, а во взгляде было торжество.
— Ишь ты, барыня, собралась. А ужин кто варить будет? Паша со смены придет, а дома шаром кати. Опять скажешь — голова болит?
— У Паши есть руки, — Ирина выпрямилась, поправляя выбившуюся прядь. — И у вас тоже. Я оставила на кухне список продуктов и все ключи.
— Ключи она оставила! — Надежда Ивановна шагнула вперед, обдавая Ирину запахом застоявшегося воздуха. — А совесть ты где оставила? Три года на всём готовом! Мой сын тебя из такой дыры вытащил, а ты теперь хвостом вильнула и к маме? Или ухажер новый уже копытом бьет у подъезда?
— Дайте пройти, Надежда Ивановна.
— Не пущу! Ты сначала квартиру в порядок приведи, посмотри, какую грязищу развела!
Свекровь вцепилась в рукав пальто Ирины. Пальцы у неё были цепкие, как плоскогубцы. Ирина аккуратно, но с силой разжала её руку.
— Не трогайте меня. Пожалуйста. Это последний раз, когда я вас прошу.
— Ой, посмотрите на неё! Не трогайте! Да кому ты нужна, бледная немочь! — Надежда Ивановна выплюнула эти слова почти в лицо невестке. — Беги, беги. Паша завтра же замки сменит. Я об этом позабочусь.
Ирина молча подхватила чемодан и вышла. Дверь захлопнулась с глухим стуком.
Оставшись одна, Надежда Ивановна не бросилась к окну. Она подошла к большому зеркалу в прихожей и критически осмотрела себя.
— Маловато будет... — пробормотала она.
Она взялась за ворот своего халата и с силой рванула его вниз. Дешевые пластмассовые пуговицы с сухим треском разлетелись по полу. Одна закатилась под тумбочку. Затем она решительно растрепала прическу, превращая её в седое гнездо, и сильно надавила себе на предплечье. На бледной коже сразу начал наливаться красный след.
Надежда Ивановна сбросила на пол куртку сына, перевернула придверный коврик и села на банкетку, приняв позу глубокого обморока.
Павел вошел в квартиру через двадцать минут. С порога он замер, споткнувшись о сбитый коврик.
— Мам? Ира? Что за погром?
В прихожей было темно. Мать сидела в углу, раскачиваясь и закрывая лицо руками.
— Мама?! — Павел кинулся к ней. — Что случилось? Напал кто-то?
— Она... она на меня кинулась! — запричитала Надежда Ивановна, убирая руки. — Пашенька, сынок... Я думала, не доживу до твоего прихода!
Павел ошарашенно смотрел на порванную одежду и красное пятно на руке матери.
— Кто? Какая она?
— Ира твоя! Пришла, чемоданы схватила... Я ей говорю: «Доченька, подожди Пашу, поговорите». А она как закричит! «Ненавижу, — говорит, — вас обоих, неудачники, я себе мужа с машиной нашла!». И на меня... вцепилась, трясет, руки распускала...
— Ира? — Павел не верил своим ушам. — Мам, может ты путаешь? Ира же тихая...
— Тихая?! — Надежда Ивановна взвизгнула, переходя на ультразвук. — Ты на халат мой посмотри! На руку посмотри! Она меня толкнула, как ветошь какую! Вот она, твоя тихушница!
Павел выхватил телефон. «Абонент недоступен». Дыхание перехватило. Внутри всё горело от обиды. Как она могла? На старую женщину?
Он бросил взгляд на вешалку, чтобы сорвать куртку и бежать искать жену. Но его взгляд зацепился за странный предмет.
На верхней полке, среди шапок, стояла старая плетеная корзинка для мелочей. Она была сдвинута, и в просвете между прутьями что-то слабо блестело.
— Это что такое? — Павел потянулся к полке.
— Не трогай! Это Иркина дрянь какая-то! — мать попыталась перехватить его руку, но не успела.
Павел вытащил из корзинки свой старый планшет, который они давно считали сломанным. Экран был темным, но к нему тянулся провод от внешнего аккумулятора, спрятанного за коробками.
— Она камеру поставила... — прошептал Павел.
— Ой, да что там смотреть! Психическая она, следила за нами! — Надежда Ивановна заметно побледнела. — Выбрось ты этот хлам! Пошли на кухню, я тебе накапаю чего-нибудь...
Павел не слушал. Он разблокировал планшет. Пароль был старый — его дата рождения. В галерее висело последнее видео. Час и двадцать минут.
Он нажал «плей» и перемотал на самый конец.
Экран показал пустую прихожую. Вот заходит Ирина. Спокойная. Пакует чемодан. Входит мать.
Павел прибавил звук. Голос матери на записи был не дрожащим, а звенящим от злобы: «— Толкни меня! Подними руку! Давай, покажи свое истинное лицо! Чтобы Паша увидел, какая ты змея!»
Ирина на видео молча обходит свекровь и выходит. Дверь закрывается.
Павел смотрел, не моргая. На экране мать стояла одна. Она подошла к зеркалу. Усмехнулась. Спокойно, почти деловито, рванула на себе ворот халата. Разбросала обувь. Растрепала волосы. Села на банкетку и начала репетировать стон.
— «Она на меня кинулась!» — прозвучал голос матери из планшета.
Павел нажал на паузу. Тишина в квартире стала такой тяжелой, что трудно было дышать. Он посмотрел на Надежду Ивановну. Та сидела, вжавшись в банкетку, и её лицо теперь выражало лишь пустоту.
— Репетировала, значит? — спросил он. Голос был тихим, но мать вздрогнула, как от удара.
— Пашенька... Ну ты же понимаешь... Я для тебя... Она тебе не пара...
— Собирайся, — отрезал он.
— Куда? — мать захлопала глазами. — Куда я пойду в ночь? У меня там жильцы в Отрадном!
— Мне всё равно. Вызывай полицию, выселяй, живи в гостинице. Мне. Всё. Равно.
Он зашел в её комнату, вытащил из шкафа первую попавшуюся сумку и начал кидать в неё вещи. Иконы, гору лекарств, вязаные кофты.
— Мама выселяет студентов, мама едет домой, — чеканил он, выбрасывая сумки в коридор.
— Да я на тебя всю жизнь! — завыла Надежда Ивановна, понимая, что спектакль провален. — Я тебя одна тянула! А ты бабу эту выбрал! Да она тебя бросила!
— Она не меня бросила. Она от тебя спасалась. А я, как дурак, стоял и смотрел.
Он выставил сумки за порог. Мать, поливая его проклятиями, вышла следом, придерживая разорванный халат.
— Пропадешь один! — крикнула она, когда дверь начала закрываться.
— Зато в тишине, — ответил Павел и повернул ключ.
Он сел на пол прямо там, в прихожей. В голове крутилось видео. Сколько раз за эти три года она так репетировала? Сколько раз он верил её «слезам», а не слезам жены?
Он набрал номер Ирины. Один раз, второй. На десятый она ответила.
— Ира... Я всё увидел. Планшет в корзинке... Я её выгнал. Совсем.
Молчание на том конце было бесконечным.
— Ир, слышишь? Я завтра замки сменю. Прости меня. Я не знал, что она... такая.
— Знал, Паш, — голос Ирины был сухим и бесцветным. — Просто тебе так было легче. Мама же святая. А я — так, приложение.
— Я всё исправлю!
— Нечего исправлять. Я три года ждала, когда ты откроешь глаза. А когда ты их открыл, я поняла, что мне уже всё равно, что ты там видишь. Я просто не хочу больше в этом участвовать.
— Я люблю тебя...
— А я себя — больше. Завтра приеду за остальными вещами. Пожалуйста, сделай так, чтобы тебя не было дома.
Послышались короткие гудки. Павел уронил голову на руки.
В прихожей всё так же мигал индикатор на пауэрбанке, а старый планшет в корзинке продолжал безмолвно смотреть на человека, который победил в борьбе со свекровью, но окончательно проиграл свою жизнь.