РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Тихое утро вставало над тайгой влажным и густым, как пар от только что распаренного веника. Солнце, еще не набравшее полдневной мощи, пробивалось сквозь хвойную чащу косыми, пыльными лучами, в которых кружились мириады мошкары. Воздух был насыщен до осязаемости: пахло нагретой за день хвоей, влажной землей у корней, цветущим иван-чаем где-то на опушке.
В избе стоял прохладный полумрак, и только присушенный за ночь запах печурки и свежего дерева висел в неподвижной атмосфере.
Гавриил проснулся от щебета птиц за ставнем.
Он лежал, прислушиваясь к этому немыслимому в прежней жизни хору, и чувствовал, как тело, привыкшее к жестким нар и к постоянному напряжению, медленно оттаивает в мягкой податливости овчинного одеяла.
Шаги в сенях были легкими, но уверенными. Дверь скрипнула, и в проеме, озаренная утренним светом, возникла Арина с пучком сухих лучин и ведром воды, от которого шел холодок.
— Подъем, — сказала она коротко, ставя ведро у печи. — Пока роса не сошла, на деляну идти прохладно. Завтрак на столе.
Он встал, умылся ледяной колодезной водой, от которой кожа загорелась, а сон как рукой сняло. На столе дымилась пшенная каша, густо сдобренная топленым маслом, и стоял кувшин парного молока с легкой пенкой.
— Поешь до отвала, — Арина села напротив, отламывая кусок черного хлеба.
— Работа сегодня не сахар. Дрова на зиму заготавливать. Сухостой за кривым ручьем. Топор наточен, пила в сарае. Волокушу возьмешь — бревна таскать.
Он кивнул, ощущая, как знакомое волнение — справится ли — смешивается с твердым намерением.
Каша была простой и невероятно вкусной, каждая ложка придавала плотности его ослабленному телу.
— Одно дело — крышу чинить, другое — лес валить, — проговорил он, глядя в стол. — Боюсь, что руки забыли, сила не та.
Арина отпила молока, поставила кружку с глухим стуком.
— Сила, Гаврила, как трава после дождя — поднимается, коль корень жив. А корень твой жив. Ты пять лет по этапам таскался — выжил. Значит, живуча сила в тебе. Другая, горькая, но есть. Теперь её в русло направить надо. Первое дерево, может, и не сразу падет. Со второго — пойдет. Главное — не бояться замахнуться.
Её слова, простые и твердые, как кремень, высекли в нем искру уверенности. Он допил молоко, встал, и спина сама собой выпрямилась.
Снаряжение было нехитрым, но весомым в руках: острый, с гладкой рукоятью топор, двуручная пила, привязанный к поясу точильный камень и кожаная рукавица на одну руку. Арина проводила его до края поляны, где тропа терялась в зеленой мгле подлеска.
— Ручей тот самый, где пил, — сказала она, кивнув в сторону леса. — Только выше по течению, брод есть, по камням.
Ориентир — старая сосна с обгорелым боком. За ней и деляна. К полудню назад. Обед принесу.
Он шагнул в прохладную тень леса. Было странно идти в тишине, где единственным звуком был хруст валежника под ногами да собственное, уже не задыхающееся дыхание
. Лес дышал, был живым и плотным. Папоротники подпирали пояс, малина цеплялась за порты, воздух звенел от мошкары и пчелиного гула. Тело понемногу вспоминало крестьянскую походку — широкий, валкий шаг, корпус, чуть подающийся вперед, как бы рассекающий чащу.
Кривой ручей оказался нешироким, но бойким.
Вода, темная и холодная, с белой пеной на валунах, журчала, призывая к себе. Он перешел по скользким, мшистым камням, чуть не поскользнувшись, и на том берегу, как страж, стояла огромная сосна. Черное, обугленное дупло зияло на ее боку, как шрам.
За ней открылась поляна — солнечная, залитая светом, усеянная серыми, мертвыми стволами сухостоя.
Гавриил снял рукавицу, сплюнул на ладони, привычным движением перехватил топорище.
Первый удар был робким, железо вонзилось в сухую древесину с глухим стуком, отдачей вскружив плечо. Он выругался шепотом, выдернул лезвие. В памяти всплыл голос отца, давний, почти стертый: «Не рукой бей, всем корпусом веди. Топор — он продолжение руки, коли правильно лег в ладонь».
Второй удар был точнее.
Третий — размашистей и звонче. Белая, горько пахнущая щепа полетела в стороны.
Звон топора, сухой и раскатистый, разбивал полуденную дремоту леса. С каждым взмахом в нем пробуждалось что-то давно уснувшее.
Не просто память мышц, а чувство власти — не над кем-то, а над материалом, над задачей. Пот выступил на лбу первой испариной, потом заструился ручьями по спине. Мухи и мошкара вились вокруг, садясь на мокрую кожу. Но это был святой труд, и даже назойливые насекомые воспринимались как часть этого живого, трудного мира.
Когда первая, подгнившая береза с протяжным скрипом и гулом упала на мягкий ковер мха и папоротников, он прислонился к следующему стволу, переводя дух.
И замер. Лес вокруг притих, будто прислушиваясь. Смолкли птицы, лишь где-то высоко продолжал свою работу дятел.
В этой внезапной, глубокой тишине Гавриил почувствовал себя не беглым, не чужеродным телом, а частью этого зеленого царства. Таким же, как муравей, тащащий хвоинку, или ящерица, замершая на камне. Его труд — этот мерный стук — был законным голосом в общей симфонии леса.
Он выпрямился, смахнул пот со лба рукавом и снова взмахнул топором. Теперь движение было уверенным, почти красивым — широкий замах, точное попадание, глубокая, сочная зарубка. Ритм задал пульс всему утру.
К полудню, когда солнце стояло почти в зените и жар плыл волнами от нагретой земли, на поляне лежало несколько очищенных от сучьев бревен.
Гавриил, скинув пропотевшую рубаху, сидел на одном из них, когда на тропе показалась Арина.
Она несла узелок из холста и глиняный кувшин.
— Цел? — крикнула она, еще не подходя.
— Цел! — отозвался он, и в голосе его прозвучала непривычная бодрость, смешанная с усталостью.
Она подошла, молча обошла деляну, потрогала одно из срубленных деревьев, оценила чистоту среза.
— Ладно. Не забыл, — произнесла она, и в этих словах была высшая похвала. — Подкрепляйся.
Они устроились в тени уцелевшей ели.
Арина развернула узелок: там были ржаные лепешки, ломоть сыра, пучок зеленого лука и несколько вареных вкрутую яиц.
В кувшине оказался холодный, терпкий квас, пахнущий хлебом и мятой.
— Квас на изюме, с дороги прохладит, — пояснила она, как бы невзначай.
Они ели, и молчание между ними было уже не настороженным, а товарищеским, уставшим.
Гавриил чувствовал, как пища и холодный квас возвращают силы, растекаясь живительной прохладой по внутренностям.
— Спасибо, Арина Ивановна, — сказал он, откусывая лепешку с сыром. — Не только за обед.
Она посмотрела на него, потом отвернулась, делая вид, что поправляет платок, сбитый ветром.
— Пустяки. Ты дело делаешь, я обедать ношу. Честно.
Но он уловил, что за этой суровой простотой скрывается что-то большее — признание, доверие, может быть, даже слабая тень улыбки в уголках глаз.
После короткого отдыха он взялся за пилу.
Мерный, убаюкивающий скрип стали по дереву, совместное движение — тяни-толкай.
Солнце начало клониться, отбрасывая длинные, резкие тени. Гавриил нагрузил первые бревна на волокушу — простейшие санки на полозьях, приспособленные для летней перевозки по мху. Они тяжело заскрипели, врезаясь в мягкую землю, оставляя за собой глубокий, прямой след. Это был след работника, а не беглеца.
Возвращаясь за следующей партией, он увидел на обгорелом суку старой сосны ворона.
Птица сидела неподвижно, как из черного базальта, и смотрела на него одним блестящим, словно бусина, глазом. Ворон — вещун, спутник одиночества. Гавриил остановился, встретившись с ним взглядом. Он ждал, что старый, леденящий страх сожмет сердце. Но ничего не произошло. Было лишь спокойное, почти отрешенное наблюдение.
Да, ворон здесь. Да, беда где-то бродит по свету. Но не здесь. Здесь, в круге, очерченном звоном его топора, запахом смолы и пыльной дорогой к дому, он находился под сенью иного закона. Закона труда и тишины.
Он кивнул птице, как соседу, и пошел дальше. Ворон тяжело, с шелестом перьев, сорвался с сука и бесшумно растворился в сизоватой дымке нагретого леса.
К вечеру, когда длинные тени слились в одну сплошную синеву, а комары поднялись тучами над влажными низинами, Гавриил вернулся на поляну. За ним тянулись несколько волокуш, груженных аккуратными плахами.
Он был измотан до последней жилки, но изнеможение это было чистым и светлым. На крыльце, освещенная теплым светом из открытой двери, его ждала Арина. Она молча окинула взглядом его дневную добычу, кивнула одобрительно и жестом пригласила войти.
В избе пахло дымком, тушеной с грибами картошкой и свежим, снятым с пылу хлебом.
И еще чем-то неуловимым — не просто миром, а устоявшимся бытом, домом. Он скинул промокшую насквозь рубаху, поставил у порога запыленные сапоги и сел за стол, чувствуя под ладонями шершавую, добротную древесину.
Он не был гостем .
Он был работником. Он был здесь нужен. И в этот миг, в прохладе наступающего летнего вечера, это значило для него больше, чем все небеса в звездах.
Дни, похожие друг на друга, как звенья одной прочной, хорошо выделанной цепи, начали свой неторопливый ход.
Но это была уже не цепь каторжная. Это было течение жизни, размеренное, наполненное смыслом каждого действия.
Ранний подъем с петухами, завтрак при молчаливом свете лучины, работа до седьмого пота, простой ужин и глубокий, без сновидений, сон на полатях.
Гавриил оттаивал медленно, как земля после долгой зимы. Сперва вернулась лишь физическая крепость: руки, покрытые свежими мозолями вместо кровавых язв, спина, привыкшая к тяжести бревна, ноги, твердо знающие каждую тропинку в окрестностях. Но постепенно что-то начинало шевелиться и внутри, в той замороженной глубине, где долгие годы жили лишь страх и тупое отчаяние.
Однажды Арина поставила перед ним новую задачу.
— Забор по периметру огорода гнилой.
Капусту медведь чует. Надо менять. Столбы в овраге, где ольха растет, прямые и крепкие. Срубишь, обтешешь, привезёшь. А я тем временем жерди подберу.
Работа была тонкой, требующей не грубой силы, а сноровки и глазомера.
Гавриил спустился в прохладный, влажный овраг, где пахло сырой глиной и мятою. Выбрал несколько молодых, стройных ольх. Не просто срубить, а именно обтесать, превратить в гладкие, заостренные колья.
Он точил топор особенно тщательно, чувствуя, как лезвие жадно вгрызается в точильный камень. Первый столб вышел немного кривоватым, сошел сук не там, где нужно.
Он бросил его в сторону, в раздражении плюнул. Второй — уже лучше. К третьему рука нащупала тот самый забытый ритм: точный удар, снятие стружки, проверка плоскости щекой.
Древесина ольхи была податливой, но упругой, она послушно обнажала под корой светлую, почти золотистую плоть.
Возвращаясь с ношей к полудню, он увидел, что Арина уже не одна.
На краю огорода, на колоде, сидел седой, сухонький старичок в потертом зипуне.
Он что-то оживленно рассказывал, размахивая костлявой рукой, а Арина слушала, опершись на заступ, и на её обычно строгом лице играла тень улыбки.
— …ну и говорит мне дед Пахом: «Ты, Федосыч, либо рыбу лови, либо…»
Старик оборвал рассказ, увидев Гавриила.
Маленькие, блестящие, как у птицы, глаза мгновенно оценили незнакомца, его одежду, тяжелую ношу, и насторожились.
Арина обернулась.
— Вот и работник мой вернулся. Гаврила, это дед Федосыч, с дальней заимки, за рекой. За солью зашел. Дед, это Гаврила… из дальних краев, погостить у меня остался, помочь по хозяйству.
«Из дальних краев». Это была полуправда, которая звучала как код, понятный им обоим. Гавриил осторожно опустил столбы на землю, кивнул.
— Здравствуйте.
Дед Федосыч прищурился, помолчал.
— Здрав будь, — процедил он наконец. — Работник, говоришь? А лицо-то… будто не от сохи. Будто откуда подальше.
Воздух натянулся, как струна. Арина не дрогнула.
— От сохи, дед, от сохи. Просто лихая година у человека была. Теперь отдышается. Ну-ка, иди-ка сюда, глянь, какие столбы обтесал. Прямые?
Она ловко перевела внимание, и старик, кряхтя, поднялся, подошел, постучал костяным пальцем по одному из кольев.
— Гм… Ровно. Рука твердая. Это хорошо.
— Он снова посмотрел на Гавриила, и теперь во взгляде было меньше подозрения, больше старческого любопытства. — Лихая година… она, родимый, у многих нынче. И у нас тут не мед райский.
Медведь шляется, люди… тоже разные бывают. — Он многозначительно посмотрел на Арину. — Ты, Арина, зря, что ли, ружье на стенке держишь?
— От зверя держу, дед, — четко ответила она. — От зверя лесного.
Дед Федосыч хмыкнул, поняв всё, что нужно.
— Ну, ладно… От зверя так от зверя. А столбы эти ты, парень, не просто вкопать должен. Концы обжечь на углях надо, чтоб не гнили в земле. Старая мудрость.
— Спасибо, научусь, — искренне сказал Гавриил. Совет был дельным, и он это оценил.
Старик поболтал еще немного, получил свою горсть соли, завернутую в тряпицу, и поплелся своей дорогой, покачиваясь и бормоча что-то под нос. Когда он скрылся в лесу, Арина выдохнула.
— Федосыч — не злой. Но глазастый. И язык длинный. Надо, чтоб видел тебя за делом, а не прячущимся по углам. Понял?
— Понял, — кивнул Гавриил.
Встреча с внешним миром, пусть и в лице одного старика, всколыхнула в нём тревогу, но и добавила странную уверенность. Он не был призраком. Он был «работником Арины». И это было щитом.
Работа над забором стала их совместным делом.
Он копал ямы под столбы, обжигал концы, как научил дед, вбивал их тяжекой чугунной «бабой».
Арина носила длинные, гибкие жерди, сплетала их между столбами, крепко привязывая лыком.
Они работали молча, но в этом молчании было слышно согласие. Иногда она, не глядя, подавала ему нужный инструмент, иногда он, видя, что ей тяжело удержать жердину, вовремя подставлял плечо.
Вечером, после ужина, она не бралась сразу за веретено. Вытащила из сундука его старую, этапную блузу, которая так и валялась в сенях.
— Вот, — сказала она, кладя её на стол рядом с иголкой, нитками и заплатами. — Починить надо. В хозяйстве лишняя тряпка не пропадает. Можешь?
Он с удивлением посмотрел на блузу, на эти лохмотья, хранившие запах страха и пота.
— Да я… не очень складно шить умею.
— Научишься, — сказала она просто, отламывая нитку. — Смотри.
Он сел рядом, наблюдая, как её натруженные, но удивительно ловкие пальцы вдевают нитку в иглу, накладывают заплату, делают первый мелкий, ровный стежок. Потом она протянула ему иглу.
Первые его стежки были корявыми и неровными, нитка путалась. Он сопел от напряжения. Арина не смеялась, лишь изредка поправляла: «Не тяни сильно, порвешь», или: «Чаще стежок, будет прочнее».
И вот в тишине избы, под потрескивание лучины, бывший каторжник, чьи руки держали топор и кирку, старательно учился новой, мирной магии — соединению разорванного.
Каждый ровный стежок был победой. Каждая пришитая заплата — не просто кусок ткани, а зашивание старой раны, символ починки собственной жизни.
Однажды, когда он уже довольно сносно залатал себе порты, Арина сказала, глядя в окно на темнеющую тайгу:
— Ягодный сезон скоро. Морошка по болотам пойдет, потом голубика, брусника. Вдвоём больше наберем. Варенье, пастилу на зиму… Ты на болота ходил когда?
— Нет, — признался он. — У нас больше по лесам.
— Научу, — пообещала она, и в её голосе прозвучала нота, которой раньше не было — что-то вроде теплой гордости знающего человека. — Там тропы особые, кочки. Глаз да глаз нужен, а то увязнешь.
В эту ночь, лежа на полатях, Гавриил думал не о прошлом и не о возможной погоне.
Он думал о завтрашней работе: нужно будет подправить калитку в новом заборе. Потом, может, спросить у Арины про то болото с морошкой. И ещё — обязательно получше наточить топор, лезвие притупилось после ольхи.
Он повернулся на бок и увидел, что Арина уже не пряла.
Она сидела на лавке, просто сидела, глядя на огонь в печи, и её лицо в дрожащем свете казалось усталым, но спокойным.
Она чувствовала его взгляд и, не оборачиваясь, тихо сказала:
— Спи, Гаврила. Завтра день долгий.
— Вы-то почему не спите? — осмелился спросить он.
Помолчав, она ответила:
— Так… Думаю. Раньше, бывало, сяду — и тишина такая вокруг, что в ушах звенит. А теперь… слышно, как ты там дышишь. И звону нет. Словно и не одна вовсе.
Она резко встала, погасила лучину.
— Спи.
В темноте Гавриил долго лежал с открытыми глазами.
Слова её отзывались в нём глубоким, болезненным и светлым эхом. «Словно и не одна». И он понимал, что это чувство — взаимно. Он, загнанный зверь, нашёл не просто укрытие.
Он нашёл причал. А она, одинокая крепость, обрела не просто работника. Они, двое изломанных судьбой людей, по кирпичику, по стежку, по срубленному дереву, начали строить что-то новое. Хрупкое, как паутина, и прочное, как корни кедра. Ещё не дом в полном смысле. Но уже и не одиночество. Это было начало.
Прошла неделя, другая.
Лето наливалось густым, медовым соком. Воздух в полдень звенел от зноя, а по утрам трава у ручья лежала, прибитая тяжелыми, серебряными росами.
Гавриил, казалось, стал частью этого пейзажа — его загорелая, покрытая свежими ссадинами и старыми шрамами кожа почти не отличалась по цвету от коры сосен, а движения обрели ту молчаливую, экономную плавность, которая свойственна тем, кто живет в ладу с лесом.
Однажды Арина объявила:
— Завтра на зорьке — по ягоду. На Черное болото пойдем. Морошка там нынче, говорят, уродилась царская. Большие туесы возьмем.
Она вытащила из чулана два берестяных короба, легких и вместительных, с лямками из лосиной кожи.
— Вот твой. Давай, примерь.
Гавриил натянул лямку на плечо. Береста пахла лесом и чем-то сладковатым, давним.
Это был запах мирной, оседлой жизни.
— А ружье? — спросил он.
— Возьмем. От хозяина болотного, — она имела в виду медведя. — И ты палку крепкую, посох. Болото — не лес, почва зыбкая.
Подъем в этот день был особенно ранним.
Небо на востоке только-только разгоралось бледным, зеленоватым светом, когда они, перекинув за спину туесы, двинулись в путь.
Арина шла впереди, ее фигура в темном платке и поневке утопала в предрассветном сумраке. Гавриил следовал за ней, чувствуя непривычную легкость на плечах и странное, щемящее волнение. Это был не поход за дровами — это было некое приобщение, посвящение в тайны её мира.
Дорога шла сначала знакомой тропой к кривому ручью, потом свернула вправо, в совершенно дикую, сырую чащу.
Ноги тонули по щиколотку в упругом мху, свисающие ветви хлестали по лицу.
Воздух стал тяжелым, насыщенным запахом тления, стоячей воды и дикого багульника, от которого слегка кружилась голова.
— Багульник — это запах болота, — не оборачиваясь, сказала Арина. — Голова может заболеть, если долго дышать. Но он же и от комаров спасает — не любят они его.
Она шла уверенно, без колебаний, будто читала невидимую карту, начертанную на стволах деревьев, на изгибах тропы.
Гавриил смотрел на её спину, на эту негнущуюся, знакомую осанку, и чувствовал, как к старому, осторожному уважению примешивается что-то новое — почтительное изумление перед её знанием и силой.
Наконец, чаща расступилась, открыв плоское, огромное пространство, уходящее в молочную дымку рассвета.
Черное болото. Оно вовсе не было черным. Это был ковер из бесчисленных оттенков зеленого, бурого, рыжего, усеянный кочками, похожими на спинки огромных спящих зверей.
Повсюду стояли чахлые, корявые сосенки, а между кочками тускло поблескивала темная, неподвижная вода. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь редким писком какой-то болотной птицы.
— Вот он, — тихо сказала Арина, останавливаясь. — Красота-то какая. Смертная, но красота.
Она показала ему, как ходить: только по кочкам, проверяя каждую палкой перед тем, как ступить.
Как отличить морошку — низкие стебельки с резными листьями и янтарными, еще недозревшими ягодами, похожими на малюсенькие помидорки.
— Бери те, что оранжевые, почти красные. Они слаще. И смотри под ноги — там, где ягода, часто и гадюка греется.
Они разошлись на расстояние голоса, склонившись над мшистой землей.
Сначала Гавриил действовал медленно, неуклюже, боясь наступить в трясину. Но постепенно и его глаза научились выхватывать из пестрого ковра огненные точки спелых ягод.
Он собирал их, одну за другой, ощущая под пальцами прохладную, бархатистую кожицу.
Ягоды падали в туес с тихим, мягким стуком. Это был гипнотический, умиротворяющий труд. Солнце поднялось выше, разгоняя туман, и болото ожило: застрекотали кузнечики, с жужжанием пронеслись стрекозы с крыльями из слюды, где-то далеко, с резким, одиноким криком, поднялась на крыло серая цапля.
Внезапно Арина, собиравшая ягоду метрах в двадцати от него, резко выпрямилась. Её движение было таким стремительным и напряженным, что Гавриил моментально насторожился. Она не кричала, лишь сделала ему отрывистый знак рукой: не двигайся.
Он замер, сердце гулко ударив о ребра.
Потом услышал. Неподалеку, за стенкой чахлого сосняка, раздавался тяжелый, мокрый чавк, будто огромные лапы выволакивали из трясины что-то тяжелое. И низкое, недовольное ворчание.
Медведь.
Гавриил почувствовал, как по спине пробежал ледяной, знакомый до тошноты ужас.
Инстинкт кричал: бежать! Но ноги словно вросли в кочку. Он видел, как Арина, плавно, без резких движений, снимает с плеча ружье.
Она не целилась, просто держала его наготове, взгляд был прикован к тому месту, откуда доносились звуки.
Минуты тянулись, как часы. Чавканье и ворчание приближались, потом стали удаляться.
Хозяин болота, не заинтересованный в встрече, лениво обходил их стороной. Еще долго после того, как звуки затихли, они стояли неподвижно. Потом Арина медленно опустила ружье и обернулась. Лицо её было бледным, но спокойным.
— Ушел, — просто сказала она. — Наелся, должно быть, морошки в другом месте. Идем, тут больше нечего делать. Набрали достаточно.
Они молча двинулись в обратный путь, держась теперь ближе друг к другу.
Только когда вышли на твердую, знакомую тропу, Гавриил смог выдохнуть. Адреналин отступал, оставляя после себя странную слабость и... гордость. Он не побежал. Он выстоял.
— Испугался? — спросила Арина, не глядя на него.
— До смерти, — честно признался он. Голос дрогнул.
— Я тоже, — тихо сказала она.
Это признание, сделанное вслух, стоило больше любых слов. — Но испуг — он как та болотная кочка. Если на нём застыть — увязнешь. А если шаг сделать — пройдешь. Ты сегодня шаг сделал. Не побежал. Это главное.
Вернулись они к избе уже под полуденное солнце, усталые, пропахшие болотом, но с полными туесами.
Ягоды высыпали на чистый холст на столе — целая куча солнечного янтаря. Арина поставила самовар, и они пили чай с только что собранной морошкой, посыпанной сахарным песком.
Ягоды таяли на языке, отдавая дикой, терпкой сладостью и запахом далекого, опасного болота.
— Завтра варить будем, — сказала Арина, перебирая ягоды. — Варенье на зиму. И тебе науку дам — как правильно, чтоб не засахарилось.
Гавриил смотрел на неё, на её руки, быстрые и ловкие, на спокойное лицо.
Он думал о болоте, о том низком ворчании в тумане, о её спокойной команде «не двигайся».
И он понял, что здесь, в этой глуши, его учат не просто выживать. Его учат жить. Со всеми опасностями, красотами, тихими радостями и тяжким трудом этой жизни. И этот урок был дороже любой свободы, дарованной просто так. Это была свобода, выстраданная и заслуженная. Ягода за ягодой, шаг за шагом, страх за преодоленным страхом.
Вечером, перед сном, Арина неожиданно сказала:
— Ружье завтра чистить будем. Ты должен уметь. На всякий случай.
Он кивнул. Это «на всякий случай» больше не пугало его. Оно означало доверие. Оно означало, что он теперь — часть обороны этого маленького, хрупкого мира у ручья. Не обуза, а защитник.
Засыпая, он снова слушал тишину. Но теперь это была не пугающая тишина одиночества, а наполненная, живая тишина общего дома.
И где-то на краю сознания, вместо привычного страха перед завтрашним днем, теплилась новая, незнакомая мысль: а что, если завтра будет так же, как сегодня? Трудно, страшно иногда, но... хорошо.
По-настоящему, прочно хорошо. И этого было достаточно, чтобы сон пришел быстрым и глубоким, как вода в черной, спокойной глубине лесного озера.
. Продолжение следует...
Глава 3.