- Я БУДУ РОЖАТЬ! Всем вам назло! - . Она просила помощи у самой близкой - у мамы и у любимого человека. В ответ получила хлопнувшую дверь и фразу: - Твои проблемы — это твои проблемы. - Так началась её новая жизнь ...
Утро было солнечным и предательски обычным. Алёна сидела на краю ванны, зажав в руках пластиковую палочку. Две полоски. Чёткие, ясные, не оставляющие сомнений. Сердце сначала ёкнуло от ужаса, а потом... потом его заполнила тёплая, сладкая волна. Она прижала тест к груди, закрыла глаза и улыбнулась.
— У нас будет малыш, — прошептала она в тишину. — Сашенька... Мама...
Она представила его реакцию. Сначала шок, конечно. Потом растерянность. А потом — она была уверена — радость. Они же любили друг друга! Говорили о будущем. И она помнила, как он однажды, обнимая её, сказал: «Представляю, какие у нас дети будут». Значит, хотел! Значит, это судьба!
Мама. С мамой будет сложнее. Но мама её любит. Поймёт. Поддержит. Всё будет хорошо.
Она вышла из ванной на цыпочках, будто храня огромный, хрупкий секрет. На кухне пахло кофе. Мама, Светлана Николаевна, стояла у плиты, помешивая овсянку. Её спина была напряжена, как всегда по утрам.
— Доброе, мам, — Алёна подошла и обняла её сзади, уткнувшись носом в её халат.
— Осторожно, горячее, — буркнула мать, но плечо её на мгновение расслабилось. — Проснулась, наконец. Чай будешь?
— Мам... садись. Мне нужно тебе кое-что сказать. Очень важное.
Светлана Николаевна обернулась, насторожившись. Она положила ложку, вытерла руки о фартук.
— Опять с сессией проблемы? Я же говорила, меньше по клубам, больше за учебники...
— Не про сессию, — Алёна села за стол, пряча трясущиеся руки под столешницу. — Мам, ты... ты скоро станешь бабушкой.
Тишина. Густая, тяжёлая, как смола. Мать не шелохнулась. Только глаза её стали медленно, очень медленно округляться.
— Что? — слово вырвалось хриплым шёпотом.
— Я беременна. У нас будет ребёнок. — Алёна не выдержала и снова улыбнулась, надеясь, что её улыбка растопит этот лёд.
Но лёд не таял. Он нарастал.
— Ты... беременна. — Мать произнесла это как приговор. — От кого? От этого твоего... Сашки?
— Да, от Саши! Мы же вместе! Мы любим друг друга!
— ЛЮБИТЕ?! — голос матери взорвался, сорвавшись с хрипа на пронзительный визг. Она отшатнулась от плиты, как от огня. — Любите, поэтому он тебя, дурёху, в ДЕВЯТНАДЦАТЬ лет в подоле оставил?! Пока я тут на двух работах пахала, чтобы ты в институте училась, ты что делала? Раздвигала ноги первому встречному?!
— Мама! — Алёна вскочила, её лицо пылало от стыда и обиды. — Как ты можешь так говорить! Это не первый встречный! Это Саша! Мой парень! У нас любовь! Мы планируем будущее!
— Какое будущее?! — мать истерично засмеялась, и в этом смехе не было ничего, кроме ненависти. — Будущее у тебя теперь одно — быть мамашей-одиночкой! Позорищем! На посмешище для всех соседей! Я тридцать лет репутацию строила, чтобы меня уважали! А ты взяла и облила её грязью!
— Какая репутация?! Какие соседи?! — закричала Алёна, слёзы брызнули из её глаз. — Я тебе про жизнь свою, про ребёнка, а ты про какие-то сплетни!
— Это не сплетни! Это реальность! — Светлана Николаевна подошла вплотную, её лицо исказила гримаса отвращения. — Ты думала хоть минуту головой? Где вы жить будете? На что? Он тебе что, предложение сделал? Кольцо купил? Нет! Он тебя просто поимел и бросит при первом удобном случае!
— Он не бросит! Он хороший! Мы справимся! Ты же мне поможешь... ты же бабушка...
— Я НИЧЕМ НЕ ПОМОГУ! — мать рявкнула так, что задребезжала посуда в шкафу. — И бабушкой я такой шлюхе не буду! Ты поняла? Я не буду нянчиться с твоим незаконнорожденным ублютком!
Слово «ублюток» повисло в воздухе, ядовитое и чёрное. Алёна ахнула, словно её ударили ножом в живот.
— Как ты... как ты можешь так говорить... про своего внука...
— Мой внук будет рождён в законном браке, от хорошего человека! А не от какого-то студента-залётника! — мать схватила её за рукав и потащила в прихожую. — Всё. Разговор окончен. Собирай свои вещи и марш к нему. К своему «хорошему». Пусть он тебе показывает, какой он хороший, когда пелёнки стирать надо будет!
— Мама, отпусти! Я никуда не пойду! Это мой дом!
— Это МОЙ дом! — Светлана Николаевна распахнула дверь в Алёнину комнату и начала сдергивать вещи с вешалок, швырять их в её спортивную сумку. — Я его ипотеку плачу! И я решаю, кто здесь будет жить! А ты здесь больше не живёшь! Поняла?
Она рыдала, делая это. Слёзы текли по её жёсткому лицу, но руки работали безжалостно.
— Мам, пожалуйста... я испугалась... прости... я не хотела... — Алёна упала на колени, обхватив её ноги. — Не выгоняй... мне некуда идти...
— К ЛЮБИМОМУ ИДИ! — мать вырвалась, оттолкнула её. Сумка, набитая кое-как, упала к её ногам. — И чтобы духу твоего здесь больше не было. И не звони. Пока не избавишься от этого позора — ты мне не дочь.
Она указала на дверь. Алёна стояла, смотря на её красное, искажённое ненавистью и горем лицо. Она не узнавала эту женщину. Это была не её мама.
Она медленно подняла сумку, надела куртку. Руки не слушались. В горле стоял ком.
— Прощай, мама, — прошептала она.
— Удачи, — бросила та в ответ, отвернувшись к окну.
Дверь закрылась. Алёна спустилась по лестнице, опираясь на стену. На улице светило солнце. Дети шумели на площадке. Мир жил своей жизнью. А её мир только что закончился.
Она достала телефон. Пальцы дрожали. Набрала Сашин номер.
— Алло, зайка! — его голос был бодрым, весёлым. Он был в хорошем настроении. — Что так рано?
— Саш... — её голос сломался. — Мне нужно тебя видеть. Срочно.
— Что случилось? Ты плачешь?
— Произошло... ужасное. Мама... мама выгнала меня.
— Что?! С ума сошла? Ладно, не реви. Встречаемся у нашего кафе, через полчаса. Всё обсудим.
Он положил трубку. Он не бросил. Он «всё обсудит». Значит, не всё потеряно. Он её спасёт. Он будет её новой семьей.
Она пришла в кафе первой. Заказала воду, но не могла пить. Через двадцать минут он вошёл, красивый, в новой толстовке. Увидел её заплаканное лицо, нахмурился, сел напротив, взял её руки.
— Ну, рассказывай. Что натворила твоя мамаша?
— Она... она выгнала меня. Узнала, что я беременна.
Саша замер. Его пальцы перестали гладить её руки.
— Что? — спросил он тихо.
— Я беременна, Саш. От тебя. У нас будет ребёнок.
Он отдернул руки. Сел прямо. Лицо его стало гладким, непроницаемым маской. Он долго смотрел на неё, не мигая.
— Ты... беременна? — переспросил он, как будто не понял слов.
— Да! — она кивнула, и новая надежда зажглась в груди. Он просто в шоке. Сейчас придёт в себя. — Да, милый! Мы будем родителями!
— Это... невозможно, — медленно проговорил он.
— Почему? Мы же... мы же не всегда предохранялись, помнишь, в ту поездку...
— Мы предохранялись ВСЕГДА! — его голос стал резким, металлическим. — Я всегда использовал презервативы. Всегда. И ты пила таблетки. Ты сама говорила.
— Бывает же сбой... — слабо прошептала она.
— Бывает. Но не с двумя методами сразу, Алёна. — Он откинулся на спинку стула, смотря на неё оценивающим, чужим взглядом. — Ты уверена, что это моё?
Ей показалось, что сердце остановилось. Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Что... что ты сказал?
— Я сказал: ты уверена, что ребёнок от меня? Может, это от кого-то другого? А теперь, когда тебя выгнали, решила на меня повесить?
Она не могла говорить. Она могла только смотреть на него широко открытыми глазами, полными непонимания и нарастающего ужаса.
— Саша... как ты можешь... мы же с тобой... я тебя люблю...
— Любишь? — он усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная злоба. — Любишь, поэтому подсовываешь мне ребёнка от кого-то? Нет, Алёна. Я не дурак. Мы предохранялись. Это не мой ребёнок. Твои проблемы — это твои проблемы. Не делай их моими.
Он встал, достал из кармана купюру, бросил на стол.
— На кофе. Больше не звони. И не пиши. Всё кончено. Иди к тому, от кого ребёнок!
И он ушёл. Не обернулся. Она сидела, смотря на его удаляющуюся спину, и понимала, что только что потеряла всё. Дважды. За одно утро. У неё не было дома. Не было любимого человека. Не было будущего.
Был только растущий комок клеток внутри, которого уже ненавидели двое самых близких людей. И бесконечная, всепоглощающая пустота вокруг.
Она не помнила, как вышла из кафе. Ноги несли её сами, куда-то вдоль серых улиц. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, перекрывающий все остальные звуки. «Это не мой ребёнок». «Твои проблемы — это твои проблемы».
В кармане ждал телефон. Последняя ниточка. Она остановилась у забора какого-то детского сада, прислонилась к холодным прутьям и с дрожащими пальцами стала листать контакты. Подруга. Катя.
— Алло? — бодрый голос, фоном — музыка.
— Кать... — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Кать, ты можешь... я могу к тебе приехать? Ненадолго.
— Алён? Что с тобой? Ты заболела?
— Меня... мама выгнала. Мне некуда идти.
— Боже! Конечно, приезжай! Только... только родители мои дома, они, в общем... короче, приезжай, увидим.
Катин дом был тёплым и пахло пирогом. Её мама, Ирина Витальевна, смотрела на Алёну с сумкой и опухшим лицом с таким выражением, что та сразу поняла: «Ненадолго» — это не просто слово, это условие.
— Садись, поешь, — сказала Ирина Витальевна без улыбки, указывая на стол. — Катя всё рассказала. Твоя мать, конечно, не права. Но и ты, девочка, головой думать надо было, а не другим местом.
— Мам! — шикнула Катя.
— Что «мам»? Факты есть факты. — Женщина села напротив. — И что ты теперь будешь делать? Парень твой что говорит?
— Он... — Алёна опустила глаза в тарелку с недоеденным пирогом. — Он сказал, что это не его ребёнок. И бросил меня.
В комнате повисло тяжёлое молчание.
— Ну вот, — с ледяным удовлетворением произнесла Ирина Витальевна. — Я так и знала. Мужики они все такие. Приятно поиграли, а отвечать — нет уж. Теперь ты одна с проблемой. И аборт, наверное, делать поздно?
— Я не знаю... я не думала...
— Думать надо было раньше! — женщина встала, загремела посудой в раковине. — Катя, у тебя завтра репетитор. Алёна, ты можешь переночевать. Но на диване в гостиной. И тихо. Папа Кати рано встаёт.
Позор был густым и липким, как смола. Алёна легла на жёсткий диван, укрылась тонким пледом и уставилась в потолок. Катя украдкой принесла ей стакан воды и прошептала:
— Держись. Всё как-нибудь устроится.
Но в её глазах читалась беспомощность. И лёгкий, едва уловимый страх: «Только бы не затянулось».
Утром, пока Катя собиралась на учёбу, Ирина Витальевна подошла к дивану.
— Алёна, нам нужно поговорить. Мы, конечно, сочувствуем. Но ты понимаешь... у нас своя семья. Свои проблемы. Мы не можем... это надолго. Тем более в твоём положении. Тебе нужно решать вопрос. Или к матери возвращайся с повинной, или... ищи другие варианты.
«Другие варианты». Звучало, как приговор. Алёна кивнула, не в силах говорить. Она собрала свою сумку, поблагодарила тихим голосом и вышла.
На улице снова было солнечно. Она шла, не зная куда. Денег — несколько сотен рублей. Телефон — 11%. В голове — каша из ужаса, стыда и какой-то отстранённой пустоты. Она села на лавочку в сквере. Рядом гуляли мамы с колясками. Она смотрела на них и думала: «Через несколько месяцев я буду одна из них. Или не буду».
Она достала телефон. Набрала номер матери. Раз. Два. «Абонент недоступен». Мама заблокировала её. Окончательно.
Слёзы текли сами по себе, тихо, без рыданий. Она вытерла лицо рукавом и открыла браузер. Набрала: «Куда пойти беременной, если некуда идти».
Через час она стояла перед серым зданием с вывеской «Кризисный центр для женщин». Рука не поднималась толкнуть дверь. «Я не кризисная, — думала она. — Я просто... ошиблась». Но ноги сами понесли её внутрь.
Приёмная. Пластиковые стулья, запах дезсредства. За стеклом — женщина лет сорока с усталым, но не злым лицом.
— Девушка? Чем могу помочь?
— Я... я не знаю. Мне некуда идти. Меня выгнали. Я беременна.
— Садитесь, пожалуйста. — Женщина вышла из-за стекла, подвела её к стулу. — Как вас зовут? Сколько недель? Есть документы?
Вопросы сыпались один за другим. Сухие, практичные. Алёна отвечала автоматом. Её зовут. Недели — она не знает точно. Паспорт есть. Полис есть.
— Отец ребёнка в курсе?
— Он сказал, что это не его, и бросил меня.
— Классика, — вздохнула женщина, делая пометки в блокноте. — У нас есть место в общежитии при центре. На две недели. Пока. За это время вам нужно будет принять решение о беременности и начать строить план. Встать на учёт в женскую консультацию, подать на алименты, искать варианты с жильём. Понятно?
Алёна кивнула. Слово «алименты» резануло слух. Она не могла представить себя в суде. Против Саши.
— Я... я не знаю, что решать.
— У вас есть время подумать. Но немного. Идите, вас проводят в комнату.
Комната была похожа на больничную палату, но на три койки. Одна — занята. На ней лежала женщина лет тридцати с синяком под глазом, смотрящая в стену. Она не повернулась.
Алёна села на свою койку, поставила сумку рядом. Тишина давила. Она достала телефон. Села батарея. Она нашла розетку, подключила зарядку. И, как наркоманка, полезла в соцсети.
Первым делом — страница Саши. Ничего нового. Фото с друзьями, сделанное вчера вечером. Он улыбался. Как будто ничего не произошло. У неё сжалось всё внутри. Она зашла в общий чат группы. Там уже полыхал скандал.
Сообщение от его друга, Макса: «Народ, а правда, что Алёна Б. беременна и тебе, Саш, ребёнка подкидывает?»
Сашин ответ: «Братан, не трогай эту тему. Сам в шоке. Думал, нормальная девка, а она... В общем, я не при делах. И всем советую держаться от неё подальше».
Её начало трясти. Она набрала ответ, пальцы прыгали по экрану: «Саша, как ты можешь так врать?! Ты же знаешь правду!»
Сообщение не отправилось. Он удалил её из друзей и заблокировал во всём.
Она зашла на свою страницу. В личку уже сыпались сообщения.
«Алёна, это правда? От Саши?»
«Лол, ну ты даёшь! Мамуля-то твоя уже в курсе?»
«Держись... хоть как-то...» — это от одной одногруппницы.
И самое страшное — сообщение от его новой, как она теперь понимала, «подруги», Леры:
- Отстань от Саши, уродина. Не позорься. И ребёнка своего прибереги, а то ещё неизвестно, от кого он. Все всё про тебя знают-.
«Все всё знают». Эти слова горели в мозгу. Она выключила телефон, сунула его под подушку и свернулась калачиком на койке. Женщина на соседней кровати наконец повернулась.
— Первый раз? — спросила она хрипло.
— Что?
— В таких заведениях. По беременной морде видно.
— Меня... выгнали.
— Меня муж почти убил. Третья беременность. Две предыдущие вылетели от его рук. — Женщина говорила без эмоций. — А ты чего ревёшь? Тебе полегче. Тебя только выгнали, а не исколотили.
— Мне не легче, — прошептала Алёна. — Мне некуда идти.
— А ты думала, у тебя будет куда идти, когда ноги раздвигала? — женщина грубо рассмеялась и отвернулась обратно к стене.
Ночь была бесконечной. Она не спала. В голове крутились обрывки: лицо матери, полное ненависти; холодные глаза Саши; насмешки в чате; усталое лицо соцработника. И тихий, настойчивый вопрос: «Что я буду делать?»
Утром её разбудили. Пора было идти на консультацию к психологу центра. Маленький кабинет. Женщина-психолог, немолодая, в очках.
— Садитесь, Алёна. Расскажите, что привело вас к нам.
И она рассказала. Всё. От двух полосок до сквера и чата. Психолог слушала, не перебивая.
— Что вы сейчас чувствуете? — спросила она, когда Алёна замолчала.
— Пустоту. И страх. И стыд. Мне кажется, я всем мешаю. Даже здесь. Я неправильная.
— Вы — в кризисе. И ваши чувства нормальны. Но давайте разделим: что случилось (факты) и что вы про это думаете (ваши интерпретации). Факт: вы беременны. Факт: мать вас не приняла. Факт: парень отказался от ответственности. Ваша мысль: «Я плохая, я ошибка, мне нет места в мире». Но это — мысль. А не факт.
— А что факт? — с вызовом спросила Алёна.
— Факт — что вы живы. И у вас внутри растёт новая жизнь. И сейчас вам нужно принять первое взрослое, очень трудное решение в своей жизни. Не за маму. Не за Сашу. За себя. Оставить ребёнка или нет. И если оставить — как вы будете выживать. Центр даёт вам две недели передышки. И инструменты. Но решение — только ваше.
— Я не могу решить! — вырвалось у Алёны. — Я не представляю, как буду одна с ребёнком! Но и... избавиться... я не могу! Это же...
— Ваш ребёнок. Да. И ваш крест. И ваша возможная радость. Всё вместе. Выбирайте, на что у вас больше сил. На многолетнюю борьбу в одиночку. Или на проживание потери и чувства вины. Ни один путь не будет лёгким.
После беседы Алёне выдали направление в женскую консультацию. Она поехала туда, как на казнь. Очередь. Врач, пожилая, строгая.
— Раздевайтесь, ложитесь.
Холодный датчик УЗИ. Монитор. Тишина.
— Восемь недель. Всё развивается нормально. Видите? Вот сердцебиение.
И Алёна увидела. Неясное пятнышко и мигающую точку. Точку, которая билась. Жила. Внутри неё. Несмотря ни на что.
— Будешь сохранять? — спросила врач, вытирая гель.
— Я... не знаю.
— Решай быстрее. Сроки уже не детские. Если сохранять — вставай на учёт, анализы, витамины. Если нет — пиши заявление. Но учти, после восьмой недели — уже не вакуум, а выскабливание. Посерьёзнее.
Алёна вышла из кабинета с бумажкой-направлением на анализы в руке. Она села в коридоре на скамейку, сжала эту бумажку в кулаке и положила руку на живот. Там, под слоем одежды, билась эта точка. Точка, которую уже двое назвали «позором» и «не своим».
— Что же мне с тобой делать? — прошептала она. — Кто ты? Спасение или конец?
Ответа не было. Только тикали часы на стене, отсчитывая её две недели передышки. И счёт её взрослой жизни, которая началась сегодня утром в кафе, когда человек, которого она любила, сказал: «Это не мой ребёнок».
Две недели в кризисном центре пролетели как один тяжёлый, мучительный день. Алёна жила по режиму: беседы с психологом, юридические консультации, где ей объясняли, как подавать на алименты, и бесконечные часы на койке, когда она смотрела в потолок и прислушивалась к себе. К той тихой точке внутри, которая напоминала о себе лишь лёгкой утренней тошнотой.
Соседка по койке, Татьяна, оказалась не такой чёрствой. Как-то ночью она сказала в темноту:
— Оставляешь?
— Не знаю, — честно ответила Алёна.
— Я — оставляю. Потому что это мой шанс. Мой кусок жизни, который от того подонка не зависит. Он его бить не сможет.
— А как одна?
— А я не одна. Я — с ним. — Татьяна положила руку на свой уже заметный живот. — И мы выживем. Назло всем.
Эти слова застряли в Алёне, как заноза. «Мы выживем. Назло всем».
На последней консультации психолог спросила прямо:
— Алёна, ваше время здесь заканчивается. Вам нужно принять решение. Центр может помочь с направлением в социальное общежитие для матерей-одиночек, но мест нет, очередь. Пока можете переехать в ночлежку. Или... у вас есть другие варианты?
Других вариантов не было. Была ночлежка, где она представляла себя среди опустившихся людей. И был аборт. После которого можно было бы... что? Вернуться к маме с повинной головой? Начать жизнь с чистого, пустого и окровавленного листа?
Она вышла от психолога и наткнулась в коридоре на молодую девушку, которая рыдала, уткнувшись в стену. Рядом стояла та самая соцработник и говорила устало:
— Я же говорила, что отец имеет право видеться, если суд установит отцовство. Вы же сами подали.
Алёна замерла. Установление отцовства. Через суд. Саша... в суде. Свидетели, анализы ДНК, его презрительный взгляд... Но и алименты. Деньги. Шанс.
Она почти бегом вернулась к психологу.
— Я... я оставляю ребёнка. И хочу подать на алименты.
— Это ваше решение. — Психолог кивнула, без одобрения или осуждения. — Завтра юрист поможет вам составить заявление в суд об установлении отцовства. Готовы к тому, что это будет тяжело?
— Что может быть тяжелее того, что уже было? — горько спросила Алёна.
Подготовка документов была унизительной. Она писала заявление, где подробно описывала свои отношения с Сашей: даты, места, их общую жизнь. Каждое слово было пощёчиной её собственной наивности. Юрист, сухая женщина, спрашивала:
— Есть ли свидетели ваших отношений? Совместные фото, переписка?
— Он удалил меня везде... но у меня... на телефоне старые фото есть. И подруги видели нас вместе.
— Хорошо. Это приложим. После рождения ребёнка будет проведена генетическая экспертиза. Если отцовство подтвердится, суд обяжет его платить. Но предупреждаю: процесс небыстрый. И морально трудный.
Подав заявление, Алёна почувствовала не облегчение, а новую, давящую тяжесть. Теперь это было официально. Она пошла против Саши. По сути, объявила ему войну.
Место в ночлежке нашлось. Комната на шесть человек, вечный запах дешёвой еды и отчаяния. Алёна устроилась на работу — благодаря центру, её взяли расклейщицей объявлений. Это была грязная, низкооплачиваемая работа, но она давала немного денег. Очень немного. Она клеила листовки на подъезды и думала о том, что через несколько месяцев не сможет даже наклоняться.
Однажды, возвращаясь с работы, она увидела в парке свою маму. Светлана Николаевна сидела на лавочке одна, с сумкой из магазина. Она постарела за эти месяцы. Алёна замерла за деревом, сердце бешено колотясь. Часть её рванулась бежать к ней, другая — остолбенела от страха и обиды. Она так и не решилась, отвернулась и быстро пошла прочь, чувствуя, как слёзы душат её.
Через месяц случилось неизбежное. Она столкнулась с Сашей лицом к лицу. Не в суде, а у метро. Он шёл с друзьями, смеялся. Увидел её. Его улыбка сползла с лица. Друзья что-то ляпнули, и он, бледнея, отделился от них и быстрыми шагами направился к ней.
— Ты что, чудище, вообще обнаглела? — зашипел он, схватив её за руку выше локтя так, что стало больно. — Подала в суд?! Серьёзно?!
— Пусти! — она попыталась вырваться.
— Я тебя предупреждаю! Ты сейчас же заберёшь это заявление! Или я...
— Или ты что? — вдруг выпрямившись, спросила Алёна. Её голос, к её же удивлению, прозвучал твёрдо. — Ударишь беременную? При всех? Давай, попробуй. Твоим друзьям будет что обсудить.
Он отпрянул, будто её слова были раскалённым железом.
— Ты совсем больная ... — прошептал он.
— Да. С твоей лёгкой руки. И теперь я делаю то, что должна. Буду требовать на своего ребёнка по закону. Если ты человек — сам бы предложил. Но ты не человек. Так что всё идёт по плану.
Она вырвала руку, развернулась и пошла, не оглядываясь, хотя спина горела от его ненавидящего взгляда. Впервые за долгое время она почувствовала не страх, а яростное, горькое удовлетворение.
Роды были страшными и одинокими. Её отвезла в больницу соседка по ночлежке, такая же потерянная девушка. Боль, крики, яркий свет, и наконец — тонкий, пронзительный крик. Ей на грудь положили маленькое, сморщенное, невероятное существо.
— Мальчик, — сказала акушерка.
Мальчик. Сын. Её сын. Она смотрела на него, ожидая, что нахлынет та самая, всепоглощающая любовь из книжек. Но пришла только бесконечная усталость и острое, режущее чувство ответственности. «Теперь ты совсем одна, — подумала она, глядя в крохотное личико. — И за него тоже».
Его назвали Артёмом. Просто потому, что это имя пришло ей в голову первой. Выписываясь, она получила свидетельство о рождении. В графе «отец» стоял прочерк.
Жизнь превратилась в бесконечный, изматывающий марафон. Социальное общежитие для матерей-одиночек, куда её наконец-то перевели, было немного лучше ночлежки, но ненамного. Комнатка на двоих с такой же молодой мамой, общий туалет на этаже, запах дешёвой каши. Артём плакал по ночам. Она не спала. Денег на нормальное питание не хватало, молока стало мало. Она покупала самую дешёвую смесь и плакала от бессилия, когда он срыгивал.
Суд назначили, когда Артёму было три месяца. Она пришла туда, обвисшая, в старом платье, с ребёнком на руках. Саша пришёл с адвокатом. Он выглядел дорого и отстранённо. Его взгляд скользнул по ней, по ребёнку, и в нём не было ничего, кроме брезгливости.
Судья, немолодая женщина, вела процесс без эмоций.
— Гражданин Соколов, вы признаёте отцовство?
— Нет, не признаю, — чётко сказал Саша.
— Назначена судебно-генетическая экспертиза. Вы готовы её пройти?
— Готов. Чтобы раз и навсегда прекратить эти домыслы.
Его уверенность была настолько искренней, что у Алёны на секунду шевельнулся червячок сомнения. «А вдруг... вдруг правда не его?» Но она тут же отогнала эту мысль. Она знала. Она помнила каждую их встречу.
Экспертизу делали месяц. Этот месяц Алёна жила в аду ожидания. Если не он... тогда кто? Тогда она сходит с ума.
Звонок от юриста раздался рано утром.
— Алёна, результат. Отцовство гражданина Соколова подтверждается с вероятностью 99,99%. Поздравляю. Следующее заседание через неделю.
Она не чувствовала победы. Она чувствовала только леденящую усталость. На следующем заседании суд постановил взыскать с Саши алименты в размере четверти его официального дохода. Сумма оказалась... смешной. Четыре тысячи рублей. Он работал неофициально, и это было всё, что удалось выжать.
Когда всё закончилось, он подошёл к ней в коридоре. Без адвоката.
— Довольна? Будешь получать свои тридцать сребреников.
— Это не мне. Это твоему сыну, — тихо сказала она, качая на руках завёрнутого в одеяло Артёма.
— Не мой он. Юридически — да. По факту — нет. И никогда не будет.
— И слава богу, — выдохнула она, поднимая на него глаза. — У него будет один достойный родитель. Чем два, один из которых — трус и подлец.
Он закусил губу, покраснел, но ничего не сказал. Развернулся и ушёл. Навсегда.
Прошёл год. Алёна нашла работу получше — уборщицей в офисе по вечерам, когда Артёма могла посидеть с ней соседка по общежитию, баба Таня, такая же одинокая бабушка. Жизнь была тяжёлой, серой, но устойчивой. Она научилась спать урывками, экономить каждую копейку, готовить простую еду.
И вот, в один из обычных дней, когда она везла Артёма в старомодной коляске из поликлиники, её окликнули.
— Алёна.
Она обернулась. На скамейке у подъезда общежития сидела её мать. Светлана Николаевна. Она смотрела на коляску, а не на неё.
— Мама...
— Я... я узнала адрес. От той... Катиной матери. — Мать говорила с трудом, не поднимая глаз. — Это... он?
— Да. Артём.
— Можно... посмотреть?
Алёна, не говоря ни слова, развернула коляску. Артём, пухлый годовасик с серьёзными глазами, уставший после прививки, смотрел на незнакомую женщину.
— На Сашу похож, — глухо сказала мать. — Вокруг глаз...
— Да.
Наступило долгое молчание.
— Как ты? — наконец спросила мать.
— Выживаем.
— Я... я всё продала. Квартиру. — Мать сказала это неожиданно. — Переезжаю в область, в деревню, к сестре. Там дешевле. Денег... немного останется. Я могу... я хотела бы... помочь. Тебе. И ему.
Алёна смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни радости, ни прощения. Только пустоту.
— Зачем?
— Потому что я была неправа. — Голос матери дрогнул. — Я думала о людях. А не о тебе. Я... я так испугалась за тебя, что решила, лучше оттолкнуть, чем смотреть, как ты пропадёшь. Я сама... я сама через это прошла. Меня тоже выгнали. И я выплыла. И думала, что и ты так же должна. Жестко. Без жалости. Но ты... ты не я.
Она заплакала. Тихими, старушечьими слезами.
— Мне так стыдно, дочка. Каждую ночь. Прости... если можешь.
Алёна молчала. Потом наклонилась, поправила одеялко на сыне.
— Я не могу тебя простить, мама. Не сейчас. Может, никогда. Но... ты можешь помочь. Если хочешь. Ему. Ему нужна хорошая смесь. И фруктовое пюре. И... и новая зимняя комбинезон, он из этого уже вырос.
Это не было примирением. Это было перемирие. На почве общего — теперь уже — ребёнка.
Мать кивнула, быстро вытерла слёзы.
— Хорошо. Я куплю. Всё куплю. Я... я могу с ним иногда... гулять? Если ты не против.
— Погуляй сейчас. Я отнесу сумку на третий этаж, спина болит.
— Да, конечно!
Алёна передала коляску, взяла тяжёлую сумку с лекарствами и пошла к подъезду. У двери обернулась. Мать, сгорбившаяся, неловко качала коляску туда-сюда и что-то тихо говорила внуку. Артём смотрел на неё внимательно, без улыбки.
Она поднялась в свою комнату, поставила сумку, подошла к окну. Внизу, у скамейки, были эти двое. Бабушка, которая когда-то выгнала. И внук, которого когда-то назвала ублютком. Мир не стал справедливым. Он стал... терпимым.
Алёна положила руку на больную спину, где остались шрамы от недосыпа и тяжёлой работы. Она не стала счастливой. Она стала сильной. Достаточно сильной, чтобы выжить. Чтобы вырастить сына. Чтобы принять помощь от того, кто её предал. И чтобы однажды, возможно, но не сегодня, перестать каждую ночь плакать в подушку от усталости и тихого, невыносимого одиночества.
Она вздохнула, отошла от окна и пошла готовить кашу для сына. Обычную, дешёвую кашу. Из которой он будет расти. И, может быть, когда-нибудь, его мир будет не таким жёстким, как её. Хотя бы на чуть-чуть
Понравился мой рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)