«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 2
– Лена, перестань… – он вдруг выдохнул, и его осанка слегка изменилась, будто сбросил с плеч тяжёлую, невидимую мантию абсолютной власти. – Послушай. Давай прекратим этот балаган. Давай попробуем решить эту… ситуацию спокойно, как два взрослых, разумных человека. – Игорь Николаевич говорил теперь мягче, но эта мягкость была продуманной, тактической, как у разведчика перед началом важной миссии. – Я… я только сегодня утром узнал. Получил информацию, которая перевернула всё с ног на голову. Что ты, после нашего разрыва… – шеф снова запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как обвинение, – что у тебя осталась частичка… то есть, родилась девочка. Моя дочка. Я даже имени её не знаю, Лена. Понимаешь? Если бы я знал раньше, то… я бы, конечно, немедленно вмешался. Чтобы ты и она, чтобы вы обе…
Игорь Николаевич замолк в растерянности, и в этой паузе зазвенела такая напряжённая тишина, что можно было услышать, как за окном гудит город. Я смотрела на шефа, и тревога в моей душе смешивалась с горькой, едкой иронией. «Что бы ты сделал, Игорь Николаевич? – проносилось в голове. – Какие такие меры? У тебя есть блестящая, как на картинке, семья: жена – светская львица и дочь важного федерального чиновника, три наследника – три маленьких «аристократа» – продолжение семейного клана твоего тести, куда тебя снисходительно приняли, как беспородную дворняжку. Куда бы ты встроил нашу с Катей простую, тихую жизнь? В график между деловыми ужинами и поездками на фешенебельные иностранные курорты? В лучшем случае – отдельная квартира, ежемесячный перевод, статус «той самой женщины на стороне». Нет, спасибо».
Я разглядывала его лицо – покрасневшее от сдерживаемых эмоций, с напряжёнными скулами и чуть дрожащей нижней губой. Удивительное дело. Когда-то я могла часами любоваться этим лицом, считая его олицетворением силы и ума. Сейчас же оно казалось мне чужим, почти отталкивающим в своём гневном беспокойстве.
– …чтобы вы ни в чем не испытывали нужды, – наконец выдавил он, и фраза повисла в воздухе пустой, дежурной формулировкой из плохого сериала.
– Нам ничего от тебя не нужно, – сказала я плоским, бесцветным тоном. – У нас всё есть. Всё необходимое.
– Ты серьёзно? – он не скрывал изумления, даже растерянности. – Вы живёте… нормально? Полноценно? На одну только твою зарплату? Она же, прости за прямоту, мизерная.
– «Нормально» – понятие растяжимое, – парировала я, чувствуя, как закипает новое, праведное возмущение. – Если мерить твоей меркой, твоими доходами – то, конечно, мы нищие. Но если мерить нашими мерками – у нас есть крыша над головой, еда на столе, чистая одежда и много любви. Этого достаточно. И, кстати, коль уж речь зашла о зарплатах… Уж не ты ли являешься главным архитектором той системы, где в нашей огромной, прибыльной компании лишь горстка избранных у руля купается в золоте, а все остальные вынуждены довольствоваться крохами с барского стола?
Он замер, поражённый таким резким поворотом. Я видела, как в его глазах вспыхнул знакомый огонёк – желание ввязаться в привычный, безопасный спор о бизнес-модели, KPI и рыночной конъюнктуре. Это была его территория, его язык. Но он снова подавил этот импульс, осознав, что сегодня битва идёт на чужом, незнакомом ему поле.
– Лена, хватит, – проговорил он сдавленно, отмахиваясь рукой, будто от назойливой мухи. – Забудь про компанию, про цифры, про всё это. Речь не об этом. Речь о ребёнке. Я хочу участвовать в её жизни. В судьбе нашей дочери. Я имею на это право. Более того – обязан это делать! – Его голос вновь набрал силу и металл, вернувшись к тону безапелляционного приказа.
– Права возникают там, где есть ответственность, – холодно заметила я. – А ответственность нужно было проявлять гораздо, гораздо раньше. Годы назад.
– Но я же не знал! – вскричал он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на искреннее отчаяние. – Как я мог проявлять ответственность за то, о чём даже не подозревал? Это же абсурд!
– А ты пытался узнать? – спросила я тихо, но так, что каждое слово упало, как камень. – Хотя бы раз, за все эти шесть лет, ты поинтересовался, как я живу? Что со мной? Нет. Ты вычеркнул меня, как ошибку в отчёте. Равнодушие – это тоже выбор, Игорь Николаевич. И этот выбор имеет последствия.
– Хватит! – он вдруг сорвался с места, как пружина. Его движение было таким резким, что массивное кресло откатилось назад и глухо ударилось о стену. Он наклонился над столом, оперся на кулаки, и его лицо, искажённое яростью, оказалось в сантиметрах от моего. – Короче! Я устал от этой словесной эквилибристики! Быстро, чётко и ясно: где моя дочь? Где она сейчас? Её адрес! Немедленно!
Он не кричал. Вместо этого рычал. Низкий, животный звук, от которого кровь стыла в жилах. Он ударил кулаком по столу – не для устрашения, а от бессильной злости. Гулкий удар заставил вздрогнуть не только предметы на столе, но и, казалось, самые стены кабинета. Я инстинктивно отпрянула, пульс участился, но ноги не подались, не побежали к двери. Осталась сидеть, впиваясь пальцами в край стула, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу, но внутри, в самой глубине, оставалась твёрдая, ледяная точка спокойствия.
– Нет, – повторила, и моё собственное слово прозвучало в наступившей тишине удивительно громко и твёрдо. – Я не скажу.
– Почему?! – он выпрямился, и в его позе читалось полное, абсолютное непонимание. – Почему ты такая… такая чёрствая, безумно упёртая?! Я хочу увидеть своего ребёнка! Это естественное желание любого отца! Ты не можешь просто взять и лишить меня этого! Это… просто бесчеловечно!
– Ты лишил себя этого сам, – произнесла я уже почти шёпотом, но с такой неумолимой, леденящей ясностью, что он замер. – В тот самый день, когда, не оглядываясь, ушёл, оставив за собой не разбитое сердце – с этим я бы справилась, – а полную, оглушающую тишину. Ты не просто ушёл от меня. Ты стёр себя из моего мира, как стирают ненужный файл. И ты даже не потрудился проверить, не осталось ли в нём чего-то важного. Теперь не требуй того, что сам же и уничтожил.
На этом всё. Во мне что-то щёлкнуло и потухло. Гнев, страх, обида – всё схлынуло, оставив после себя только пустую, холодную усталость. Я больше не хотела ничего объяснять и доказывать. Медленно, как во сне, поднялась со стула. Ноги были ватными, но держали. Я не посмотрела на него больше. Развернулась и пошла к двери, не ускоряя и не замедляя шаг. Каждый звук – скрип паркета, шуршание моей юбки – отдавался в тишине кабинета. Я давала ему понять всё без слов: разговор окончен навсегда.
И вместе с этим разговором, я понимала с трезвой, почти посторонней грустью, окончена, скорее всего, и моя работа здесь. Мне было искренне, до боли жаль. Это место давно стало больше, чем просто офис. Удобная локация, привычный путь, который могла пройти с закрытыми глазами. Прекрасные, душевные коллеги, ставшие за эти годы почти семьёй.
Но всё это великолепие, налаженная жизнь была неотделима от одного человека – от Игоря Николаевича Аристова, генерального директора фирмы «Импульс-А» и, по словам его подобострастных почитателей, – блестящего стратега, харизматичного лидера. А ещё, по чудовищной иронии судьбы, биологического отца моей дочери. Маленькой, веснушчатой, бесстрашной Катюши, которая только вчера с таким упоением задувала шесть разноцветных свечей на своём домашнем, скромном и самом счастливом в мире праздничном тортике.
Поднимаюсь на пятый этаж. Медленно, ступенька за ступенькой, сознательно выбирая лестницу – лифт сегодня не для меня. Там слишком тесно, много шансов столкнуться с кем-нибудь из отдела, а мне сейчас не под силу разыгрывать спектакль. Иначе придётся натягивать улыбку, отвечать на обычное «Как дела?» бодрым «Отлично, всё прекрасно!» – и каждое такое слово будет отдаваться в груди холодной тяжестью.
А на душе кошки скребут, да не просто кошки – целая стая бездомных когтистых теней, царапающих изнутри. Остаться без работы так запросто, за считанные минуты, после короткого разговора с Аристовым – это не просто удар, это будто земля ушла из-под ног. Особенно когда за плечами маленькая дочь, чьи пухлые щёчки и смех – единственное, что ещё греет по утрам, а крыша над головой – съёмная квартира с чужими обоями и вечным страхом повышения аренды. Только… теперь ничего не поделаешь. Гордость не позволяет вернуться и умолять. Ни за что.
Иду в свой кабинет. Светлый, уютный, с фотографиями на подоконнике – не моими, чужими, но за годы привыкла к ним, как к своим. Сажусь за стол, достаю чистый лист. Рука дрожит, выводя шапку заявления: «Прошу уволить меня по собственному желанию…» Буквы плывут перед глазами. Коллеги замолкают одна за другой, удивлённо глядя на мой бледный, встревоженный вид – я сама заметила себя в зеркале у двери: губы сжаты в тонкую нить, глаза тёмные от невыплаканных слёз. У нас тут только девушки, и молчание их сейчас громче любых слов.
– Что случилось, Лена? – спрашивает Оля, наклоняясь ближе, её голос полон искренней тревоги.
– Увольняюсь.
– Как?! Почему?! – слово прошелестело по кабинету, словно страшная угроза всем присутствующим. – Это Аристов, да? За что он тебя уволил?
Вопросы сыплются, как горох на пол, а я сижу, сжав ладони в кулаки под столом. Правду сказать? Но никто не ведает, что у меня есть дочь, что живу с ней одна, и каждая копейка на счету. А врать не хочется – люди они хорошие, проверенные годами. Не всё должны обо мне знать, но лжи моей слышать им тоже не стоит. Не хочу расставаться на горькой ноте. Не заслужили. Столько зим и весен прошло вместе, и всякое было – дедлайны, ссоры, радости, – но в основном только светлое, тёплое.
Потому выдыхаю и придумываю на ходу. Мол, поступило другое предложение, в другой компании, зарплата выше, перспективы яснее. Потому и ухожу – не потому что выжили, а потому что шагаю вперёд. Всё-таки пришлось обманывать, но как иначе? Это ложь во благо – ради их спокойствия и моего достоинства. Пока девушки оживлённо обсуждают новость, вернувшись на свои рабочие места, я дописываю заявление, тихо выхожу и спускаюсь снова на третий этаж. Лестница кажется бесконечной, каждая ступенька отдаётся тупой болью в висках.
Заявление кладу на полированный стол секретаря. Анна Евгеньевна берёт его тонкими пальцами с аккуратным маникюром, читает медленно, вдумчиво, и удивлённо поднимает изящные брови. Её взгляд – спокойный, но пронзительный – вопросительно встречается с моим. Ждёт пояснений. Анна Евгеньевна тоже человек хороший, хотя строгая слишком, с этой выправкой прежних времён и манерой говорить коротко и по делу.
Но мне совсем не хочется с ней общаться и что-то пояснять. В горле стоит тугой ком, будто комок ваты, пропитанный солью. Нервы натянуты, как струны, малейшее дуновение – и они лопнут. Моя внутренняя барышня уже готова пролить ручьи слёз, опустить голову на руки и рыдать беззвучно. Но только казачка её сдерживает, та, что живёт где-то глубоко, в корнях: «Только попробуй нюни распустить! Сожмись!»
И я сжимаюсь. У меня дочка. Мне надо быть сильной – каменной, стальной, если надо. Иначе кто ей поможет жить и расти? Да, есть ещё мои родители, добрые, надёжные, но не хочу взваливать на их плечи эту ношу. Она – моя. И я справлюсь. Обязательно справлюсь.