Семьдесят лет — солидный рубеж, и Галина Яковлевна Сигова намеревалась отметить его с подобающим размахом. Ресторанный зал наполнялся гостями, звучали тосты и комплименты, но сама виновница торжества, сидя во главе стола, ощущала не столько радость, сколько постоянную необходимость контролировать каждый взгляд, каждое слово. Её внимание, однако, то и дело приковывал к себе сын, Артём Сергеевич: он сидел отстранённым от всеобщего веселья.
— Для Тёмы я всегда оставалась путеводной звездой, — возвысила голос Галина Яковлевна, медленно обводя взглядом собравшихся. — А он, как любящий и послушный сын, всегда понимал: мать плохого не посоветует. Вы сейчас видите его, успешного, уважаемого человека, и должны знать — всего этого он добился только благодаря моему руководству и поддержке.
Её слова повисли в воздухе, явно ожидая отклика. Гости, минуту назад вполголоса обсуждавшие отсутствие невестки и внука, мгновенно перестроились. Посыпались оживлённые согласия, перечисления материнских и сыновних заслуг, словно все наперебой старались доказать, что не сомневались в этом никогда.
Чувствуя, что ситуация требует официального разъяснения, Галина Яковлевна снова взяла инициативу в свои руки. Она негромко постучала ножом о край бокала, дожидаясь полной тишины.
— Вас, наверное, смущает, что за нашим праздничным столом сегодня нет моей дорогой невестки Леночки и внука Денисеньки, — произнесла она с мастерски разыгранным оттенком сожаления. — К огромному сожалению, они вынуждены были уехать на отдых. У мальчика выдался крайне непростой учебный год — занятия в университете вытянули из него все силы, он у меня такой чувствительный. Нервы, понимаете ли, совсем расшатались. Они, конечно же, первыми поздравили меня и передали всем гостям самый тёплый привет.
Ответом ей снова стали одобрительные возгласы и звон бокалов. Звучал тост, но Артём Сергеевич уже не слушал, лишь наблюдал за матерью, которая восседала за столом с видом монархини. Несмотря на все старания казаться моложе — тщательный макияж, строгое платье — годы брали своё, выдавая себя сеточкой морщин у глаз и складками у губ, которые появились от привычки выразительно поджимать их в моменты недовольства. В её взгляде сын читал не праздничную радость, а горьковатое осознание неумолимого бега времени, оставляющего свои отметины.
Заметив, что внимание гостей начинает рассеиваться, Галина Яковлевна решительно поднялась.
— С высоты моих прожитых лет, — начала она и тут же кокетливо улыбнулась, словно извиняясь за возможный пафос. — Что уж там, годы не шутка! Но я хочу напомнить о самом главном предназначении женщины — воспитать детей. Все вы в курсе, что Тёму я поднимала совершенно одна, от многого в собственной жизни отказалась, лишь бы вывести его в люди. И сейчас с полным правом могу пожинать плоды своего материнского труда. Этот прекрасный банкет — целиком заслуга и щедрость моего сына. Я, конечно, сопротивлялась, отнекивалась от столь роскошного праздника, но он настоял. «Мама, — сказал мне тогда Артём, — мой долг перед тобой неоплатим. И этот вечер — лишь капля в море того, что ты для меня сделала».
Голос именинницы нарочито задрожал, она поднесла платок к глазам, делая вид, что смахивает навернувшуюся слезу. Зал ответил дружными аплодисментами.
Артём Сергеевич, ощущая себя марионеткой, чьи нити натянуты до предела, подошёл к матери, наклонился и поцеловал её в щёку, одновременно что-то быстро и сдавленно прошептав на ухо. Выдержать это представление, где каждое слово было рассчитано на эффект, а улыбки — лишь маской, больше не было сил.
На лице Галины Яковлевны мелькнуло сначала изумление, затем раздражение, но она мгновенно овладела собой, снова облачившись в маску кроткой страдалицы.
— К сожалению, дорогие гости, Артёму приходится нас покинуть, — объявила она с деланным сожалением. — Его ответственное положение требует немедленного присутствия в мэрии, неотложные дела.
Артём вышел из шумного, ярко освещённого зала, где царило показное веселье, в промозглую ноябрьскую ночь. Он не сразу тронулся с места, постояв у входа и бесцельно глядя на редкие огни машин. Затем, подняв воротник пальто против колючего ветра, направился вглубь опустевших улиц.
Сумерки сгущались, окутывая город дымчатым покрывалом. После гвалта ресторана окружающая тишина казалась абсолютной. Идти домой, в пустую квартиру, не хотелось, и он просто брёл, надеясь, что холодный ветер прогонит накопившуюся хандру.
Знакомые и коллеги считали Артёма Сергеевича баловнем судьбы, человеком, добившимся всего. К сорока пяти годам — престижная должность в мэрии, благосклонный и влиятельный тесть-губернатор, красивая жена, взрослый сын-студент. Но всё это был лишь тщательно поддерживаемый фасад, за которым скрывалась давно треснувшая и пустующая семейная крепость.
«Эх, мама, мама… Что же ты со мной натворила?» — пронеслось в голове, и за этим вопросом хлынули воспоминания. Он до сих пор, как в детстве, боялся её ослушаться. Неужели роль послушного мальчика уготована ему до самого конца?
В сознании возникла невысказанная, тёмная надежда. Мать была уже немолода, и с её уходом могла наступить та самая, желанная и пугающая свобода. Резкий звук автомобильного клаксона врезался в размышления, возвращая к реальности. Артём сгорел от стыда. Как он мог дойти до таких мыслей? Ведь мать и правда отдала ему всё.
Память, будто сорвавшаяся с цепи, принялась лихорадочно прокручивать кадры детства. Вот ему пять лет, он, увлечённый игрой, разбросал игрушки.
— Ты что, хочешь, чтобы у меня сердце прихватило? Хочешь остаться сиротой и угодить в детский дом? — Галина Яковлевна с театральным стоном прижимала ладонь к груди и отходила к дивану. Испуганный ребёнок рыдал, умолял простить, клялся больше так не делать.
— Я для тебя всем пожертвовала, а ты… Вижу, все мои жертвы были напрасны, — устало вздыхала она, когда Тёма вместо ожидаемой пятёрки приносил из школы четвёрку. И мальчик снова давал зарок стараться усерднее.
Она мило улыбалась его одноклассникам, когда он изредка приводил их домой, угощала чаем с печеньем. Но стоило лишь закрыться двери за последним гостем, начинался разбор.
— Что это за Фёдоров, с которым ты так подружился? — строго выспрашивала Галина Яковлевна.
Тёма терялся. — Мишка… Он прикольный, с ним весело.
— «Прикольный!» — передразнивала мать. — Сразу видно дурное влияние. Ты хоть понимаешь, в каком кругу вращаешься? Кто его родители? Мать, кажется, уборщицей в столовой работает, а отец вечно навеселе.
— Я не в курсе… — бормотал Тёма.
— А пора бы уже интересоваться, кого ты в дом приводишь. Взрослый уже, — отчитывала она, но тон её внезапно смягчался. Она гладила сына по голове. — Я ведь не о себе беспокоюсь, а о твоём будущем. У меня своей жизни нет, всё для тебя. Я хочу, чтобы у тебя было всё самое лучшее, включая окружение. Вот обрати внимание на Костика Шелистого или Дениса Сирова. Таких ребят я всегда рада видеть рядом с тобой.
— Но Костик задира и учится плохо, даже таблицу умножения не знает! — пытался возразить Тёма.
— Ну, так ты помоги ему, поддержи. Не у всех же родителей есть возможность посвящать детям столько времени, как у меня. А его отец — директор бумажного комбината, помни об этом.
К десяти годам Артём практически перестал иметь собственное мнение. Она определяла его увлечения, круг общения, манеру поведения. Даже будущую профессию Галина Яковлевна выбрала виртуозно, создав у сына полную иллюзию самостоятельного решения. Вместо любимой биологии он «захотел» заниматься кадастровым делом. Расчёт был прост: через пять лет в районной администрации, где она работала секретарём, освобождалась должность заведующего отделом. К моменту окончания университета Артёма уже ждало готовое место.
Он тогда подумывал отказаться, остаться в областном центре, но мысль: «А как же мама? Она всю жизнь мне посвятила, теперь моя очередь заботиться о ней» — накрыла волной чувства вины. Эта вина с годами не исчезала, а лишь тяжелела, заставляя сверять каждый свой шаг с возможной реакцией матери. Галина Яковлевна распланировала его жизнь на годы вперёд, и он даже не пытался искать собственный путь.
Но однажды в этот выстроенный порядок ворвалось непредвиденное. Весна в тот год пришла неожиданно рано, в марте уже не осталось снега, солнце прогревало землю, набухали почки. «Весна, пора любви», — вспомнились Артёму строчки из школьной программы, когда он шёл на работу в одно из таких ясных утр. Любви в его жизни не было места — то ли из-тотального материнского контроля, то ли из-за того, что все душевные силы поглощала сложная, требовательная любовь к самой Галине Яковлевне.
Чудо, однако, случилось. В городе начались традиционные субботники, и вся администрация вышла на уборку парка.
— Молодой человек, не могли бы вы подвинуться чуть ближе к баннеру? — раздался позади него жизнерадостный женский голос.
Артём обернулся и замер. Девушка с фотокамерой в руках — невысокая, стройная, с короткими светлыми волосами и открытой, по-весеннему лучезарной улыбкой — смотрела на него. В её взгляде не было ни подобострастия, ни расчёта, лишь деловая заинтересованность и дружелюбие. И что-то ещё, от чего у Артёма перехватило дыхание.
— Вы чего застыли как памятник? — рассмеялась она. — Немного левее, пожалуйста, чтобы в кадр попала наша агитация.
Сердце Артёма колотилось от незнакомого волнения.
— Отлично, выдержу пару секунд! А теперь птичка! — скомандовала Ирина. Шутка прозвучала так естественно, что он рассмеялся вместе с ней, ощущая нелепую и приятную лёгкость.
— А вы всегда такой дисциплинированный? — спросила она, опуская камеру и изучая его с дружелюбным любопытством.
— В каком смысле? — переспросил Артём, слегка теряясь.
— Ну, так чётко выполняете указания. Словно на службе, — уточнила она, и в её улыбке не было ни насмешки, ни подобострастия.
— Не знаю, — честно признался он, пожимая плечами. — Но ваши просьбы, пожалуй, я бы всегда выполнял с огромным удовольствием.
Слова сорвались сами, опередив разум, и за ними последовало столь же спонтанное приглашение прогуляться после субботника. Ирина вежливо отказалась — материал в газету ждать не мог. Но когда он, уже почти не надеясь, предложил встретиться вечером, она просто кивнула: «Давайте в семь».
Дома Галина Яковлевна с нескрываемым удивлением наблюдала, как сын перебирает вещи в шкафу.
— Ты куда-то собрался? — наконец не выдержала она, отложив вязание.
— Да так… Прогуляться немного, — ответил он, стараясь говорить как можно небрежнее. — Может, в кафе загляну.
— И с кем же в кафе? — спросила она, прищурившись.
— Да так… С одной девушкой познакомился, — смущённо пробормотал он.
— И кто она такая? — голос Галины Яковлевны приобрёл привычный, испытующий оттенок.
— Мам, я же только сегодня её увидел! Зовут Ирина, больше я пока ничего не знаю. Всё расскажу потом.
Мать отступила, сделав вид, что удовлетворена. «Сарофанное радио» в городе работало без сбоев, и к утру она всё узнает сама. А Артём тем вечером погрузился в незнакомый мир лёгкости и понимания. Ирина говорила с ним раскованно, смеялась искренне, задавала вопросы и внимательно слушала. Они обнаружили, что оба перечитывают Хемингуэя и обожают ранних Стругацких, что прогулка под мелким дождём кажется им романтичнее солнечного дня. Провожая её, Артём уже знал, что эта встреча не последняя. Всю дорогу домой он летел, не чувствуя под ногами асфальта, и даже промозглый вечерний воздух казался ему напоенным возможностями.
Дома его ждало неожиданное зрелище: Галина Яковлевна, обычно уже отдыхавшая в десять вечера, сидела на кухне при свете лампы, будто дожидаясь.
— Ты не спишь? Что случилось? — насторожился он.
— Беспокоюсь что-то. Сердце не на месте, — ответила она, глядя куда-то мимо него. — Чует моё материнское сердце: найдётся какая-нибудь юркая девица, закрутит тебе голову, а я стану не нужна.
— Мама, что за глупости, — обнял её Артём, чувствуя привычный укол вины. — Ты мне нужна всегда, даже если таких девиц будет два десятка.
— В двух десятках я как раз уверена. Боюсь я одной-единственной, которая способна тебя забрать, — тихо произнесла она. Потом, будто спохватившись, спросила с наигранной лёгкостью: — Ну, как там, твоя «просто встреча»?
— Всё хорошо. Я же говорил, ничего особенного. Сообщу, когда будет повод для отчёта, — отшутился он, стараясь скрыть улыбку.
— То-то ты сияешь, будто медный грош начищенный, — усмехнулась Галина Яковлевна, но в глазах у неё промелькнула тревога, холодная и цепкая.
Продолжение :