— Мы потеряли её три месяца назад, — сказала она,— Ещё до рождения. На пятом месяце беременности...
Они пришли на рассвете, когда роса ещё серебрила траву, а в степи стояла та абсолютная, хрустальная тишина, что бывает только между ночным покоем и дневной суетой. Их было двое. Парень и девушка. Совсем молодые, лет двадцати с небольшим. Они шли, держась за руки так крепко, будто боялись, что один из них упадёт или растворится в воздухе. Их лица были бледными, с синяками под глазами от бессонных ночей, но в них не было опустошения отчаяния. Была тихая, сосредоточенная скорбь, которую они несли вместе, как хрупкий, бесценный груз.
Их звали Саша и Катя. Они сели на принесённый Маришкой пень, не отпуская рук, и Катя начала говорить. Голос у неё был тонким, дрожащим, но удивительно твёрдым.
— Мы потеряли её три месяца назад, — сказала она, глядя не на Злату, а куда-то в пространство перед собой. — Ещё до рождения. На пятом месяце. Врачи сказали — хромосомная аномалия, природа так распорядилась. Никто не виноват. — Она сжала губы, и в её глазах блеснули слёзы. — Но мы виноваты. Перед ней. Мы уже любили её. Мы… мы даже имя придумали. Лиза. Лизанька. Мы купили крошечные пинетки, желтые, с уточками. И книжку сказок стали читать вслух по вечерам, думая, что она слышит. А потом… тишина. Врач на УЗИ долго молчала, потом сказала: «Нет сердцебиения». И всё.
Саша, молчавший до сих пор, хрипло добавил:
— Мы её похоронили. По-человечески. На детском участке кладбища. Маленький-маленький белый гробик. И поставили памятник. С гравировкой ангелочка и именем: «Лиза. Наша маленькая доченька. Ты всегда в нашем сердце». Но… — он сглотнул ком, — но мы не знаем, что теперь с ней. Она же… она же даже не пожила. Не вдохнула воздух, не увидела солнце. Она только… была. Внутри. И всё. Есть ли у неё душа? Можем ли мы о чём-то просить её? Или она… как небывальщина? Как сон, которого не было?
Катя повернула к Злате своё залитое слезами лицо.
— Нам не нужна правда о том, почему это случилось. Нам нужно… нам нужно знать, что с НЕЙ. Она одна там? Ей страшно? Она… она знает, что мы её любили? Что мы дали ей имя? Что мы каждый день приходим к этой крошечной могилке и разговариваем с ней, как с живой? Или мы просто… сумасшедшие, которые горюют по тому, чего не было?
В их горе была особая, щемящая чистота. Это была не боль потери прожитой жизни, а боль по несостоявшемуся будущему. Боль по утренникам в детском саду, по ссадинам на коленках, по первому классу, по первому букету от дочки на 8 марта — по всему тому, что было нарисовано в их мечтах яркими красками и вдруг стёрто одним чёрным ластиком. И самое страшное — неизвестность. Существует ли та, кого они оплакивают, в каком-либо качестве?
— У вас есть… что-то её? — тихо спросила Злата, хотя уже знала ответ. Какое может быть «что-то» у нерождённого ребёнка?
Катя медленно опустила руку в сумку и достала не вещь, а… фотографию. Не УЗИ. Настоящую, цветную фотографию, на которой была изображена… могилка. Аккуратная, ухоженная, с той самой плитой, игрушками и свежими цветами.
— Это всё, что у нас есть, — прошептала она. — Её место в этом мире. Мы ходим туда каждый день. Как на свидание.
Злата взяла фотографию. Бумага была тёплой от рук Кати. Она закрыла глаза, но не стала искать среди привычного потока шепотов и теней. Она попыталась настроиться на саму суть вопроса, на энергию этой любви, направленной в пустоту, на эту тоску по призраку.
И сначала она почувствовала только волну их собственной боли — острой, свежей, полной недоумения. А потом… потом ей показалось, что в этой волне есть крошечная, едва уловимая рябь. Как от брошенного в воду камешка, который был так мал, что почти невесом. Она сосредоточилась на этой ряби, углубилась в неё.
И мир вокруг неё изменился. Она оказалась не в тёмном пространстве теней, а в месте, наполненном мягким, рассеянным, золотистым светом. Это было не «небо» в привычном понимании. Это было что-то вроде… утробы вселенной. Место абсолютного покоя и защищённости. И в этом свете плавали, словно в невесомости, сгустки чистого, неоформленного сознания. Они не были душами в человеческом облике. Они были потенциями. Возможностями. Несбывшимися мечтами.
Среди них Злата почувствовала одну… особенную. К ней тянулись две яркие, тёплые нити — салатового и голубого цвета (почему-то она точно знала, что это энергии Кати и Саши). Эта «потенция» была чуть более оформленной, чем другие. В ней уже была заложена программа — «девочка», «Лиза», «любовь». Но программа не успела запуститься в полной мере. Однако благодаря этой мощной, направленной на неё любви родителей, она не растворилась бесследно. Она сохранилась. Как прекрасный, законченный эскиз картины, которую так и не начали писать.
Злата попыталась «коснуться» этого сознания. И в ответ пришло… чувство. Не мысль. Чувство глубокой, безмятежной благодарности. И понимания. Да, понимания! Это крошечное существо ВСЁ понимало. Оно знало, что его ждали. Знало имена «мама» и «папа». Знало про жёлтые пинетки и сказки на ночь. И оно не страдало. Оно пребывало в состоянии вечной, блаженной готовности. Оно как будто говорило: «Я жду. У меня есть время. Вечность. А у вас — нет. Живите. А я… я буду вашей тихой радостью. Вашей незавершённой песней, которая звучит где-то на заднем плане и делает вашу жизнь глубже».
Злата открыла глаза. Они были полны слёз, но на её губах играла мягкая, печальная улыбка.
— Она… есть, — выдохнула она. — Не так, как мы. Не как человек. Но она ЕСТЬ. Ваша любовь… она её не отпускает. Она держит её в особом… в особом месте. В месте для таких, как она. Для тех, кто не успел.
Саша и Катя замерли, не дыша.
— Ей… ей там хорошо? — Катя прошептала, и её голос сорвался.
— Ей там совершенно хорошо, — твёрдо сказала Злата. — Ей не больно, не страшно, не одиноко. Она в тепле и свете. Она чувствует вашу любовь. Каждый ваш приход на могилку, каждую вашу мысль о ней — она чувствует, как тёплый ветерок. Она знает, что вы её родители. И она… она вас благодарит.
— За что? — срывающимся голосом спросил Саша. — Мы же не смогли её уберечь!
— За то, что вы дали ей самое главное — любовь и имя, — сказала Злата. — Многие такие… сущности уходят, не узнав этого. А ваша Лиза — узнала. Она стала Лизанькой. Не просто «несостоявшимся плодом», а личностью в вашем сердце и в том мире. Она просит вас… не переставать.
— Не переставать? Чему?
— Любить её. Помнить. Но… не как о трагедии. Как о тихом, светлом ангеле, который есть у вас в запасе. Она говорит… — Злата снова прислушалась к тому чувству, — она говорит: «Мама, папа, я ваша первая дочка. Я всегда буду вашей первой. У вас будут другие дети, живые, шумные. И я буду рада за них. Я буду их тихой хранительницей. А вы… живите для них. И для себя. И иногда, когда будет очень тихо, вспоминайте меня. И знайте — я тут. Я не ушла. Я просто… жду другого времени. Чтобы встретиться, когда ваша жизнь будет прожита до конца. И тогда… тогда мы все будем вместе».
Катя разрыдалась. Но теперь это были слёзы не отчаяния, а облегчения. Саша обнял её, прижал к себе, и его плечи тоже тряслись от рыданий. Они плакали вместе, и в этих слезах была не только горечь утраты, но и сладость какого-то нового, странного утешения.
— Значит, мы не сумасшедшие? — сквозь рыдания спросила Катя. — Что разговариваем с ней?
— Вы — самые нормальные и самые любящие родители на свете, — сказала Маришка, которая стояла рядом и внимательно слушала. — Вы дали своей девочке то, что многим живым детям не достаётся — абсолютную, безусловную любовь. Она теперь ваша путеводная звездочка. Очень тихая, но своя.
Молодая пара уходила из табора уже в сгущающихся сумерках. Они шли, всё так же держась за руки, но теперь их плечи не были так напряжённо сведены. Они уносили с собой не ответ на вопрос «почему», а ответ на вопрос «где и как». Они знали, что их Лиза не в холодной земле. Она в золотистом свете вечного ожидания. И она ждёт не с тоской, а с любовью.
Перед уходом Катя обернулась и сказала Злате:
— Спасибо. Теперь… теперь мы будем приходить к ней не с болью, а с новостями. Рассказывать, как у нас дела. Как будто она… в долгой-долгой командировке. А мы её ждём.
Злата смотрела им вслед, сжимая в руке ту самую фотографию могилки, которую Катя оставила ей «на память». Она думала о той крошечной, светлой сущности в золотом свете. О том, как много значит простая человеческая любовь. Она может не предотвратить беду, но может создать целый мир для того, кто даже не успел родиться. Мир памяти, мир смысла, мир тихого, вечного присутствия.
— Вот видишь, дитя, — сказала Маришка, положив руку ей на голову. — Ты помогаешь не только тем, кто ушёл, пожив. Ты помогаешь и тем, кто только собирался прийти. И тем, кто их ждал. Любовь, оказывается, может всё. Даже дать дом и имя той, у кого не было ни одного вздоха на этой земле. Разве это не самое большое чудо?
Злата кивнула, глядя на первые звёзды. Где-то там, в бесконечности, среди мириад несбывшихся возможностей, одна маленькая точка, названная Лизой, светилась чуть ярче других — согретая двумя солнцам земной любви. И это, пожалуй, было самой важной работой Златы — не подтверждать существование загробного мира, а подтверждать силу любви, которая способна создавать миры сама. Даже для призраков. Особенно для призраков
Продолжение следует!
Все видео на рутуб канале, не забудьте подписаться на наш видео канал
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало ниже по ссылке:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить