Больничный коридор пахнет жизнью на излёте. Антисептик не перебивает этого сладковато-кислого запаха страха, пота и лекарств. Здесь время течёт иначе — густеет, как кровь в шприце. Каждая минута у постели отца для Сергея была прожита отдельно, выстрадана. Он не спал вторые сутки, чувствуя, как под глазами наливаются свинцовые мешки, а в висках стучит однообразная, назойливая мысль: «Держись, старик. Держись».
Отцу стало хуже к вечеру. Подскочила температура, замутилось сознание. Медсестры суетились, врач что-то колол, говорил успокаивающие слова, которые не доходили до сути. Сергей стоял в углу палаты, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Бессилие разъедало изнутри хуже любой кислоты.
— Съездите домой, отдохните, — сказала пожилая санитарка, меняя капельницу. — Вы тут всё равно уже ничего не можете. Утром будете свежее.
— Я не могу его оставить.
— Он спит. А вам надо выйти, воздухом подышать. Хотя бы в коридор.
Он кивнул, понимая, что она права. Его трясло от усталости и нервного перенапряжения. Нужно было перевести дух.
Он вышел в длинный, слабо освещённый коридор. Окна в конце упирались в чёрный вечерний небосклон. Здесь пахло только хлоркой и холодом. Он достал пачку сигарет, вспомнил, что курить в больнице нельзя, и просто зажал её в руке, как талисман. Пошёл к окну в противоположном крыле, где, как помнил, была зона для «задумчивости» — два пластиковых стула и пепельница.
Именно там он увидел её.
Сначала просто силуэт. Женщина в больничном халате. Он бы не обратил внимания, если бы не знакомый наклон головы, жест, которым она поправила волосы. Юля. Его жена. Она должна была быть на дежурстве в поликлинике в другом конце города. Она так и сказала утром, целуя его наспех в щеку: «У нас сегодня плановый медосмотр в школе, задержусь».
Но она была здесь. В больнице. И не одна.
Она стояла вплотную к мужчине в белом халате. Молодой врач, ординатор, кажется. Сергей видел его в отделении — улыбчивый, говорливый, Денис Петрович. Они стояли не целуясь. Не обнимаясь в привычном смысле. Они стояли лоб в лоб. Её руки были сжаты в кулаки и прижаты к его груди, будто она отталкивалась или, наоборот, искала опору. Его руки лежали у неё на плечах, большие пальцы медленно, почти гипнотически, проводили по её ключицам. Это была поза глубочайшей интимности, поддержки, такой близости, которая кричала о месяцах, если не годах, общего понимания, общего языка. О праве на такое прикосновение.
Сергей замер. Сигареты выскользнули из пальцев и рассыпались по грязному линолеуму. Звука не было. Только свист в ушах, нарастающий, как сирена.
Он видел, как губы Дениса Петровича что-то говорят. Быстро, тихо. Видел, как Юля кивает, и по её щеке скатывается слеза. Он ловит её слезу большим пальцем. Стирает её. И потом, не отрываясь, прижимает её голову к своему плечу. Она позволяет. Она обмякает в этом жесте, в этой мгновенной, молчаливой защите, которой Сергей ждал от неё последние сутки и не дождался.
В этот момент с грохотом открылась дверь палаты напротив. Вышла медсестра, громко, на весь коридор:
— Доктор Петров! К пациенту в 314-й! Срочно!
Врач и женщина вздрогнули, как преступники на месте преступления, и разъединились. Денис Петрович бросил быстрый взгляд на часы и кивнул медсестре: «Иду!» Он сделал шаг, собираясь уйти, и в этот момент его взгляд метнулся по коридору и наткнулся на Сергея.
Они замерли, смотря друг на друга сквозь двадцатиметровое пространство больничного коридора. В глазах врача промелькнуло что-то — не испуг, не раскаяние. Быстрое, профессиональное оценивание ситуации. Диагноз: „Обнаружен муж“. Прогноз: „Острое течение, требуется немедленное купирование“. Он что-то коротко бросил через плечо Юле и быстрым шагом направился к палате 314, исчезнув за дверью.
Юля медленно обернулась. Увидела Сергея. Секунда — и её лицо стало маской чистого, животного ужаса. Она сделала движение, будто хочет побежать к нему, потом замерла, будто поняла всю бесполезность жеста. Они стояли, разделённые пустым, ярко освещённым пространством, и между ними лежало не двадцать метров, а целая жизнь, которую только что признали негодной.
Сергей развернулся и пошёл обратно. Шаг. Другой. Он не бежал. Он шёл медленно, как по тонкому льду, боясь, что любое резкое движение провалит его в пустоту. Он слышал за спиной её быстрые шаги.
— Серёж… — её голос дрогнул где-то сзади.
Он не обернулся. Вошёл в палату к отцу. Тот спал, дыхание хриплое, но ровное. Сергей сел на свой стул, взял отцовскую горячую, сухую руку в свои ладони. И ждал.
Через минуту в дверном проёме возникла её тень.
— Серёжа, выйди. Пожалуйста. Поговорим.
Он поднял на неё глаза. Его собственный голос показался ему чужим, плоским.
— Здесь мой отец. Я никуда не выйду.
— Но нам нужно…
— Нам ничего не нужно, — перебил он, глядя на отца. — Я всё увидел. Всё понял. Иди. У тебя же дежурство. В школе. Плановый медосмотр.
Она вздрогнула, словно он ударил её по лицу.
— Это не то, что ты думаешь…
— Я думаю, что ты здесь. С ним. А должна быть в другом месте. Я думаю, что он вытирал тебе слёзы. А я даже не знал, что тебе есть о чём плакать. Я думаю, что достаточно. Иди.
Она постояла ещё мгновение, потом беззвучно вышла. Он сидел, держа руку отца, и смотрел в одну точку на стене. Внутри не было ни ярости, ни боли. Была вакуумная пустота, куда уже начинали засасывать обломки его реальности: её утренняя ложь, её озабоченность в последние месяцы, её частые «задержки», её новое, отстранённое выражение лица, которое он списывал на усталость.
Через полчаса вернулся врач. Денис Петрович. Он вошёл бодро, профессионально улыбаясь.
— Ну что, как наш пациент? Температура немного спала. Будем надеяться, кризис миновал.
Сергей молча кивнул, не отрывая взгляда от отца.
— Вы знаете, — врач сделал паузу, выбирая слова. — В больнице… иногда случаются очень эмоциональные моменты. Персонал, родственники… все на нервах. Многое может показаться не тем, чем является.
Сергей медленно поднял голову. Посмотрел врачу прямо в глаза.
— Доктор, вы сейчас о чём? О состоянии моего отца? Или о чём-то другом?
Тот сглотнул, улыбка стала напряжённой.
— Я обо всём. О важности… сохранять спокойствие. Для блага пациента.
— Для блага пациента, — повторил Сергей. — Понятно. Спасибо за заботу. Если всё, можете идти. Мы с отцом справимся.
Врач постоял ещё секунду, затем кивнул и вышел. Его шаги затихли. Сергей снова остался один. Но теперь одиночество было другим. Оно было наполнено знанием. Циничным, грязным, окончательным.
Он пробыл у отца до утра. К рассвету тому стало заметно лучше. Пришла смена, новый врач, пожилая женщина, похвалила стабильные показатели. Сергей мог позволить себе уйти.
Дома было пусто. Юля не вернулась. Он принял ледяной душ, как будто хотел смыть с себя больничный запах и тот образ из коридора. Переоделся. Сел на кухне, пил кофе, смотрел на её пустую чашку на сушилке.
Она пришла ближе к обеду. Вошла тихо, будто крадучись. Увидела его, замерла.
— Как отец?
— Лучше. Выживет.
— Слава богу, — она прошептала и опустила глаза.
Он ждал. Ждал её лжи, её оправданий, её слёз. Но она молчала. И в этом молчании была страшная правота.
— Долго? — спросил он наконец.
Она вздрогнула.
— Что?
— Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь. Вы с доктором Петровым. Долго?
Она закрыла глаза, потом открыла. В них была не вина, а какая-то бесконечная усталость.
— Год. Примерно.
Год. Пока он строил карьеру, чтобы они могли съехать от её родителей. И съехали. Пока он возил отца по врачам. Пока он думал, что они — команда.
— Почему? — спросил он, и в голосе впервые прорвалась трещина.
— Почему-почему… — она села напротив, уставилась в стол. — Ты перестал меня видеть, Серёжа. Ты видел работу, отца, проблемы. А я… я стала фоном. А он… он видел. Замечал новую помаду. Спрашивал, как настроение. Шутил. Он был… живым. Рядом.
— И вы оживлялись в больничных коридорах? У постелей умирающих? — его голос зазвучал ядовито. — Романтика.
Она вспыхнула.
— Ты не понимаешь! Там жизнь, понимаешь? Настоящая! Боль, страх, надежда… И среди этого — что-то светлое! Что-то наше!
— Ваше, — поправил он. — Да, я видел, как по-вашему. Очень трогательно.
Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной к ней.
— Ты знаешь, что самое мерзкое? Не то, что ты завела любовника. Женщины заводят. Не то, что ты врала. Врут все. А то, что ты сделала это там. В святом месте. Где люди держатся за жизнь из последних сил. Где я два дня умирал рядом с отцом. Ты пришла туда не поддержать меня. Ты пришла туда за своей порцией «чего-то светлого». И он вытирал тебе слёзы, пока я не знал, смею ли я сам заплакать от страха. Вы оба — больные люди. И я не хочу быть частью этой болезни.
Он обернулся. На её лице текли слёзы, но теперь он видел в них только актёрство. Или сожаление о том, что поймали.
— Что теперь? — спросила она, сдавливая горло.
— Теперь — конец. Ты съезжаешь. Куда хочешь. К своему живому доктору, в мир боль и надежд. Мы разведёмся. Без скандала. Если только твой Денис Петрович не захочет поговорить со мной «по-мужски». Тогда будет скандал. Но уже в его больнице. При его начальстве.
Она молчала. Понимала, что все козыри у него. Её карьера медсестры, репутация врача — всё висело на волоске.
— Я… я могу всё объяснить, — попыталась она в последний раз.
— Объяснения закончились в тот момент, когда ты разрешила ему стереть твою слезу, — тихо сказал Сергей. — Всё, что после — просто технические детали. Собирай вещи. Я сегодня ночую у отца в палате. Завтра к вечеру тебя здесь не должно быть.
Он вышел из кухни, прошёл в спальню, собрал в спортивную сумку самое необходимое. Когда возвращался, она всё так же сидела за столом, неподвижная, как памятник собственной глупости.
На пороге он остановился.
— И, Юля… Позаботься, чтобы он не назначал больше дежурств в том корпусе. А то вдруг мне снова что-то «покажется». Мне уже показалось достаточно, чтобы навсегда разлюбить тебя.
Он вышел, закрыв дверь. Не хлопнул. Закрыл мягко, но окончательно. Спускаясь по лестнице, он впервые за сутки сделал глубокий вдох. Воздух пах свободой. Горькой, отравленной, но свободой. Ему предстояло вернуться в больницу, к отцу, в тот самый коридор, где его мир разбился. Но теперь он шёл туда один. Без груза лжи за спиной. С одной только тяжёлой, но чистой правдой: всё кончено. И это — к лучшему.
А как вы считаете, что стало главной точкой невозврата в этой истории? Момент, когда он увидел их в коридоре? Или, может, её молчание дома, которое подтвердило все догадки и убило последнюю надежду?
Делитесь своим мнением в комментариях — эта тема, к сожалению, близка и понятна слишком многим. Ваша история или взгляд могут стать поддержкой для других.
Если этот текст задел вас за живое, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Здесь мы говорим о сложных человеческих историях без прикрас.