Вечерний автобус был набит до отказа, а усталость после двенадцатичасовой смены давила на виски тяжёлой, густой волной. Лида, вжавшись в холодное стекло, мечтала лишь о тишине, горячем душе и чашке чая — самой обычной, безмятежной передышки. Но реальность, как назло, всегда врывалась другими подробностями.
— Женщина, вы либо платите, либо выходите! — недовольный, раздражённый голос кондуктора, полной дамы в ярко-оранжевом жилете, перекрывал даже гул двигателя старенькой машины. — У меня график, а вы тут комедию разыгрываете.
Лида поморщилась, её голова гудела, словно раскалённый трансформатор. Рядом, сгорбившись, стояла пожилая женщина, её узловатые пальцы дрожали, лихорадочно перебирая содержимое потрёпанного кошелька.
— Милая, да я ж сейчас, монетка куда-то закатилась… — виновато оправдывалась бабушка, и её голос звучал потерянно.
— Нет у меня времени ждать! — не унималась кондуктор, нависая над старушкой подобно грозовой туче. — Следующая остановка — рынок. Выходите, давайте, не задерживайте людей!
— Да как же так-то? Мне ведь до поликлиники, ноги совсем не ходят… — лепетала та, и в её выцветших глазах заблестели слёзы.
Пассажиры молчали. Кто-то настойчиво рассматривал пейзаж за окном, кто-то уткнулся в экран телефона. Это молчаливое равнодушие висело в спёртом воздухе гуще городского смога.
Лида вздохнула. Её врачебная натура, годами приученная бороться до последнего, взбунтовалась против этой мелкой, удушающей несправедливости.
— Оставьте женщину в покое, пожалуйста, — прозвучало твёрдо, и её голос, привыкший отдавать чёткие команды в операционной, легко разрезал шум. С трудом высвободив руку из кармана, она достала транспортную карту. — Пробейте за неё. И за меня.
Кондукторша недовольно фыркнула, но вступать в пререкания с пассажиркой, чей взгляд был таким тяжёлым и усталым, не решилась. Терминал коротко пискнул.
— Спасибо тебе, спаси, Господь, дочка, — прошептала старушка, глядя на Лиду снизу вверх.
— Да не за что, — отозвалась та, стараясь говорить помягче. — Вот, смотрите, место освободилось. Присаживайтесь.
Лида кивнула на освободившееся сиденье. Бабушка, кряхтя, устроилась на нём, но тонкую, прохладную руку Лиды не отпустила. Её сухая и на удивление горячая ладонь сжала девичье запястье с неожиданной силой.
— Я Валентиной Петровной зовусь. Гадалка, в общем-то, ты уж не осуди, — выдохнула старушка, и её вроде бы мутные, водянистые глаза вдруг стали ясными и пронзительными, будто она смотрела не на лицо, а куда-то глубже, прямо в душу. — А ты, я вижу, добрая, да только уставшая очень, до самого предела.
Лида дёрнулась, пытаясь аккуратно высвободить руку.
— Я хирург, работа такая. Извините, мне скоро выходить.
— Постой, не торопись, — Валентина Петровна лишь сильнее сжала пальцы и притянула её ближе. От старушки пахнуло сухими травами, полынью и чем-то древним, пыльным. — Беда за тобой по пятам идёт, а ты и не видишь. Глаза у тебя замылены заботами, не замечаешь ты её.
— Какая ещё беда? О чём вы? — Лидия почувствовала, как по спине пробежал неприятный, скользкий холодок. Она была человеком науки, скептиком до мозга костей, но в низком, настойчивом шёпоте старухи звучала такая непоколебимая уверенность, что сердце на мгновение сбилось с ритма.
— Муж твой в отъезде, ведь да? — прошептала гадалка ещё тише, так, что слова едва долетели. — Ждёшь его?
— Жду, — машинально ответила Лида. Артём должен был вернуться только завтра, но она ждала его всегда, с тоской и тихой надеждой.
— Приедет твой суженый, не радуйся, — быстро затараторила Валентина Петровна, и её слова застучали в сознании Лиды, как крупные капли дождя по жестяному карнизу. — Беда на нём висит, чёрная, липкая. Не его это беда, чужая, да только он её в дом принесёт. Слушай старуху: все вещи мужа, что с дороги, — сожги. Слышишь? Сожги дотла.
— Что? — Лида опешила, не веря своим ушам. — Вы о чём? Зачем?
— Сжигать, — настойчиво, почти жёстко повторила гадалка, и её зрачки неестественно расширились. — Иначе худо будет. Огонь всё очистит. Огонь правду покажет. Послушай меня, не отмахивайся, я ведь вижу ясно…
Автобус дёрнулся и со скрежетом затормозил. «Улица Садовая». Её остановка. Лида резко дёрнула руку, на этот раз старушка отпустила.
— Спасибо за совет, — бросила она, срываясь с места, и буквально вывалилась из душного салона в холодный осенний воздух.
Дорога домой через частный сектор не принесла успокоения. Под ногами хрустел первый октябрьский ледок, а в ушах назойливо звенели странные слова. «Сожги. Бред какой-то. Просто городская сумасшедшая».
Но почему же тогда на душе было так тревожно и скребло? Почему перед глазами всё стояло красивое, улыбчивое, но в последнее время какое-то отстранённое лицо Артёма?
— Лида, ты параноик, — вслух сказала она себе, с силой открывая калитку. — Просто нужно выспаться. Максим у бабушки, Артём в командировке. Тишина и покой, вот и всё.
Она вошла в прихожую, бросила ключи на тумбочку и замерла. Посреди коридора стояли мужские ботинки, в которых он уезжал. На вешалке висело его пальто, которого там быть не должно было до завтрашнего вечера.
— Артём? — позвала она, шагая в гостиную.
Муж стоял посреди комнаты, нервно запихивая какие-то бумаги в полураскрытую дорожную сумку. Услышав её голос, он вздрогнул и уронил из рук стопку документов.
— Лида! Ты… как рано.
Он резко обернулся. Лицо его было неестественно бледным, под глазами залегли густые тени, а на лбу блестела испарина.
— Смена закончилась, как обычно, — медленно произнесла она, не отрывая от него взгляда. — А ты? Ты же говорил, что вернёшься только в пятницу. Сегодня среда.
— Да вот… дела завершились раньше, чем ожидалось, — попытался улыбнуться Артём, но улыбка вышла кривой, дёрганой. Он сделал шаг к ней, будто собираясь обнять, но застыл на полпути, словно между ними выросла невидимая стена. — Сюрприз хотел сделать. Не рада?
— Рада, конечно, — ответила она автоматически, и собственная ложь резанула слух. Интуиция, обострённая усталостью и встречей в автобусе, кричала на всё горло: он врёт. — Ты какой-то взвинченный. Что-то случилось? Проблемы с поставками?
— Нет-нет, никаких проблем. Просто устал. Дорога вымотала, эти вечные пробки… Ладно, я в душ.
С этими словами он сорвал с себя пиджак, дорогой, тёмно-серый, в котором уезжал, и небрежно перекинул его через спинку стула.
— Тёма, ну ты бы повесил аккуратно, помнётся ведь, — по привычке заметила Лида.
— Да ладно, невелика потеря, — отмахнулся муж, уже направляясь к ванной. — Вообще выбрось его, я новый куплю. Так, ну всё, я мыться. И… Лид, не трогай мои вещи, ладно? Я сам потом разберу.
Дверь в ванную захлопнулась, почти сразу послышался шум воды. Лида осталась стоять одна посреди тихой комнаты. Её взгляд прилип к пиджаку. Обычная вещь: качественная ткань, пуговицы, шёлковая подкладка. Но сейчас он казался чем-то инородным, почти зловещим.
*Вещи его с дороги не стирай, а сожги. Иначе худо будет.*
Голос гадалки прозвучал в голове так отчётливо, будто таинственная старушка стояла прямо за её плечом.
— Бред, — прошептала Лида себе под нос.
Но всё же подошла к стулу и провела ладонью по гладкой ткани. Пиджак был почти новым, купленным всего месяц назад. С чего вдруг такая странная расточительность? У них же кредит на ремонт, репетиторы для Максима… Вечная нехватка денег. Она взяла пиджак в руки, и он показался ей неестественно тяжёлым — не физически, а каким-то иным, гнетущим весом.
Внутреннее чутьё, тот самый врачебный инстинкт, что не раз спасал жизни, тихо, но настойчиво подтолкнул её.
— Ладно, — вслух сказала она тихо. — Просто сделаю это. Для собственного успокоения.
Она оглянулась на плотно закрытую дверь ванной. Шум воды не стихал. Решительно сжав пиджак в руках, Лида вышла через кухню во двор.
Осенний вечер был по-настоящему холодным и тёмным. Ветер раскачивал голые, скрюченные ветки старой яблони. В дальнем углу двора, у забора, ржавела старая железная бочка — в ней обычно сжигали сухую листву и мусор. Не раздумывая больше, Лида бросила пиджак в чёрное нутро бочки, подложила под него смятую газету и чиркнула спичкой.
Огонь неохотно лизнул бумагу, потом перекинулся на ткань. Синтетическая подкладка вспыхнула быстро, потянулся едкий, чёрный дымок. Лида стояла и смотрела, как яркие языки пламени пожирают дорогую вещь. Чувство нелепости охватило её. Врач, практикующий нейрохирург, сжигает одежду мужа посреди двора, следуя совету случайной попутчицы. Это был чистый воды абсурд.
— Что я, в самом деле, делаю? — нервно усмехнулась она сама себе. — Мне лечиться надо, а не ритуалы языческие устраивать.
Пламя разгорелось ярче, охватывая уже и рукава, и полы. Ткань корчилась, чернела, съёживалась. И вдруг что-то тяжёлое и твёрдое выпало из объятого огнём пиджака и со звонким, металлическим стуком ударилось о стенку бочки.
Лида нахмурилась. Это была не пуговица и не монета — звук оказался глуше, весомее. Она точно помнила, что карманы, когда она их нащупывала, были пусты. На всякий случай она машинально проверила их, неся пиджак во двор.
Взяв валявшуюся рядом кочергу, она подцепила горящий лоскут, из которого выпал предмет. Это была внутренняя часть левой полы, та самая, где должен был быть только гладкий подклад. Но сейчас, когда материал прогорел, стало отчётливо видно — там был аккуратно вшит потайной кармашек, искусно замаскированный под шов.
На дне бочки, среди углей и пепла, лежал маленький чёрный прямоугольник. Не думая об осторожности, Лида в своей рабочей перчатке сунула руку внутрь и выхватила находку из огня, отбросив её на подмёрзшую траву. Она сбила тлеющие края, и в свете фонаря над крыльцом перед ней предстало электронное устройство. Пластиковый корпус немного оплавился по краям, но в целом предмет сохранил форму. Коробочка размером со спичечный коробок, с крошечным, похожим на бусинку, глазком микрофона и коротким, торчащим проводком антенны. Это был не простой диктофон. Это был профессиональный жучок, передатчик.
Руки Лиды задрожали. Холодный ужас, острый и ясный, пронзил её насквозь. За Артёмом следили? Или… он сам кого-то записывал?
В памяти всплыла его нервозность, бледность, странная просьба выбросить пиджак. Он что-то знал. Или, что ещё страшнее, сам был частью чего-то. *«Беда на нём висит, чёрная липкая»*, — снова прозвучало в памяти.
Не раздумывая, Лида схватила устройство и, оглянувшись на тёмные окна дома, побежала обратно, но не через парадную, а через чёрный ход, ведущий в её маленькую мастерскую в подвале.
Там, под светом настольной лампы, она рассмотрела находку пристальнее. На обратной стороне, кроме серийного номера, была выгравирована аббревиатура и крошечный, едва различимый логотип, напоминающий щит. Это был не бытовой гаджет.
— Кто ты такой, Артём? — шёпотом спросила она гулкую пустоту подвала. — Во что ты нас втянул?
Наверху стих шум воды. Лида быстро сунула жучок в жестяную банку из-под гвоздей на дальней полке и побежала наверх. Теперь главное — вести себя естественно, ничего не показывать. Сначала надо разобраться, что происходит. А уж потом задавать вопросы. Очень много вопросов.
Когда она вошла в спальню, муж уже лежал в постели, укрывшись с головой одеялом, будто пытаясь спрятаться ото всего мира.
— Тёма, — тихо позвала Лидия, садясь на край кровати.
— Я сплю, — прозвучало глухо из-под одеяла. — Сил нет, вымотался. Давай завтра.
— Ладно. Спи.
Она легла рядом, стараясь не шевелиться, но сон не шёл. Она лишь слушала его дыхание — неровное, прерывистое, совсем не похожее на спокойный сон. А под ухом отдавался тяжёлый, глухой стук собственного сердца.
Утром Артёма уже не было. Он ушёл ещё до того, как она проснулась. На кухонном столе лежала записка, наспех нацарапанная на клочке бумаги: «Уехал в офис. Срочный отчёт. Люблю, целую. Пиджак выбросила? Спасибо».
Лида скомкала листок в ладони, ощущая, как бумага впивается в кожу.
— Пожалуйста, — прошептала она в пустую тишину кухни.
С другой стороны, времени на долгие раздумья всё равно не оставалось. Ей нужно было на работу, в больницу — туда, где всё подчинялось чёткой логике. Где есть диагноз, пациент и ясный результат: либо улучшение, либо нет.
Продолжение: