Весна накрыла лес, словно кто-то открыл заслонку печи.
За одну ночь снега, которые лежали метровым саваном, осели, потемнели и превратились в бурные ручьи, смывающие в овраги грязь и память о Зиме. Лес, оглушённый и израненный морозом, жадно пил воду, залечивая раны.
Яромила поправлялась долго.
Тень Царицы оставила на ней неизгладимые следы. Широкая седая прядь у левого виска, там, где венец впивался глубже всего, не потемнела даже спустя месяцы. А в её глазах, когда она злилась или долго смотрела на огонь, иногда проскальзывал странный, холодный блеск — отсвет чужой силы, которая навсегда изменила её суть.
Но она была жива. И она была собой.
Будимир выходил её. Первые недели, когда она не могла даже ложку поднять, он был её руками и ногами. Он варил отвары по старым рецептам, кормил её, как малого ребёнка, смывал с её кожи запах тлена.
Но с каждым днём, пока Яромила приходила в себя, сам он угасал.
Плата, взятая Стражем моста, и магический удар, нанесённый при изгнании Царицы, иссушили его до дна. Он превратился в глубокого, немощного старца. Спина согнулась в дугу, некогда могучие руки дрожали, расплёскивая воду из кружки. Он больше не мог рубить дрова или обходить лес дозором. Даже путь от печи до крыльца стал для него подвигом.
Яромила, как только смогла встать, безропотно взяла всё хозяйство на себя: рубила дрова, таскала воду, даже занялась починкой крыши, повреждённой бурей. Не гнушалась никакой работы, словно пытаясь отмолить свою вину делами.
Она смотрела на мужа с такой нежностью и благодарностью, смешанной с острой болью, что сердце Будимира каждый раз сжималось. Он знал, что этот покой — временный. Песочные часы его жизни, перевёрнутые Велесом, были почти пусты.
Они прожили так два года. Два года странного, горького счастья. И вот настал день, когда Будимир не смог встать с постели.
За окном буйным цветом цвела черёмуха, наполняя избу сладким, дурманящим ароматом — запахом жизни, с которой он прощался.
Яромила опустилась на колени рядом с ним, держала его иссохшую руку в своих — сильных, молодых, огрубевших от тяжёлой работы, прижималась к ней губами.
— Не уходи, — просила она тихо. Слёз не было — она уже выплакала их все. — Мы ведь только начали жить. Ты спас меня, Будимир. Нечестно, что ты платишь за это такую цену.
Будимир улыбнулся. Ему было трудно говорить, каждое слово требовало вдоха, а у него было так мало сил.
— Цена уплачена давно, Яра, — прошелестел он. — И я не жалею ни об одной монетке. Я прожил хорошую жизнь. Я любил. И я спас то, что любил. Чего ещё желать мужчине?
Он не рассказал ей про сделку с Велесом. Не хотел, чтобы она знала страшную правду: его душа никогда не встретится с ней в светлом Ирии, где пируют предки. Пусть думает, что он просто уходит на покой. Пусть эта тяжесть не ляжет на её сердце.
— Ты станешь новой Хранительницей, — прошептал он, глядя в потолок, где уже начали собираться тени. — В тебе есть сила, Яра. В твоём теле жила Богиня, и ты победила её. Лес знает тебя. Лес примет тебя.
— Я не хочу быть Хранительницей! — всхлипнула она, прижимаясь лицом к его ладони. — Я хочу быть твоей женой! Я хочу стариться с тобой!
— Ты и есть моя жена. Перед богами и людьми. Перед жизнью и смертью. И ты будешь стариться... за нас двоих.
Его взгляд затуманился. Комната начала меняться. Стены исчезали, уступая место серой равнине.
В углу, там, где когда-то стоял проклятый Ларь, сгустилась тьма, и из неё вышла высокая фигура с головой медведя: бог Нави пришёл за своим должником. Велес не торопил. Он просто стоял и ждал, опираясь на посох.
Будимир кивнул ему едва заметно — я готов.
— Прости меня... — выдохнул он последний раз, глядя в глаза любимой. — Живи, родная.
Его пальцы разжались. Свет в глазах, в которых до последнего мгновения горела любовь, погас.
Яромила закричала, и этот крик, полный боли и ярости, разнёсся над лесом, спугнув птиц с цветущих ветвей.
Лес ответил ей тихим, скорбным гулом.
Она похоронила его на высоком холме, под старым дубом, откуда был виден весь их мир: и дом, и река, и бескрайнее зелёное море тайги. На высящемся там огромном сером валуне она высекла всего одно слово: «СТРАЖ».
***
Прошло много лет.
Чуть не вымершая когда-то деревня снова наполнилась детским смехом. Люди вернулись к жизни, забыв о страшной Зиме, как забывают дурной сон, но к дому у Курганов они по-прежнему боялись подходить без нужды.
Говорили, что там живёт ведьма. Говорили, что она понимает язык зверей, лечит любые хвори одним прикосновением, но никогда не улыбается.
Яромила несла свою вахту. Она хранила Лес, как завещал Будимир.
Но каждый год, в ночь Солнцеворота, когда грань между мирами истончается до прозрачности, она приходила на холм.
В эту ночь туман поднимался от реки густой стеной, укутывая подножие холма белым саваном.
Яромила, уже сгорбленная годами, садилась на холодный камень у могилы и клала на него ладонь.
— Здравствуй, любимый, — говорила она в пустоту. — Я устала, Будимир. Мои кости ноют к дождю, как у тебя когда-то. Скоро я приду к тебе. Жди меня.
Однажды в тумане у подножия холма что-то шевельнулось. Из чащи вышел огромный медведь. Но то не был зверь из плоти — его шкура отливала серебром лунного света, а следов на траве не оставалось.
Рядом с ним, соткавшись из сумерек и тумана, встала высокая мужская фигура, в руках — посох с черепом ворона. Лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Яромила узнала разворот плеч, поворот головы...
Узнала и поняла всё.
— Ты стал Стражем границы... — прошептала она. — Что ж, моё место навеки рядом с тобой, мой Будимир.
Яромила улыбнулась. Её лицо просветлело, разгладилось. Слеза скатилась по морщинистой коже и упала на камень.
Когда её сердце остановится, она не пойдёт в светлый Ирий. Она не оставит его одного.
Она станет Искрой в его фонаре. Ветром в его плаще.
Она останется здесь. На Границе.
С ним.