— Твоя мать открыла дверь своим ключом в семь утра, пока мы спали! Она зашла в спальню проверить, заправлена ли постель! Забирай у неё дубликат немедленно! Или я меняю замки сегодня же! Я не потерплю проходной двор в своем доме, даже если это твоя любимая мамочка! — кричала Алина, пытаясь одеться под одеялом, путаясь ногами в штанинах джинсов. Её движения были резкими, дергаными, наполненными злой, колючей энергией. Ткань одеяла сползла, обнажив плечо, но она тут же, с остервенением, натянула его обратно, словно воздух в комнате стал ядовитым после визита постороннего.
Сергей сидел на краю кровати, свесив босые ноги на ковролин, и с невозмутимым видом искал глазами свои домашние тапки. На его лице, заспанном и слегка помятом, не отразилось ни грамма того ужаса, который сейчас сотрясал его жену. Он зевнул, широко, с хрустом в челюсти, и почесал затылок, всем своим видом демонстрируя, что происходящее — не более чем утренняя истерика на ровном месте, не стоящая выеденного яйца.
— Алин, ну чего ты завелась с пол-оборота? — лениво протянул он, наконец нащупав тапок и всовывая в него ногу. — Она же не просто так пришла. Она сырники принесла. Горячие. Ты же сама вчера ныла, что готовить лень. Человек встал ни свет ни заря, напек, привез через весь город, чтобы нам приятно сделать. А ты орешь, как будто нас грабители вынесли.
— Она зашла в спальню, Сергей! — Алина наконец справилась с джинсами и теперь, стоя посреди комнаты в одном бюстгальтере, лихорадочно искала футболку. — Мы спали! Ты понимаешь значение этого слова? Мы были в кровати. Голые. Я проснулась от того, что над моим ухом кто-то дышит. Я открываю глаза, а надо мной стоит Валентина Петровна и поправляет сбившийся пододеяльник. Ты считаешь это нормой? Это сырники так передаются? Через визуальный осмотр спящих тел?
Сергей встал, потянулся и направился к выходу из спальни, словно разговор был окончен. Алина бросилась за ним, преграждая путь в коридоре. В квартире пахло ванилью и жареным маслом — сладкий, удушливый запах, который теперь казался Алине запахом вторжения. На кухне, на столе, действительно стояла кастрюля, укутанная в кухонное полотенце, которого Алина раньше никогда не видела в своем доме. Рядом лежала записка на вырванном из блокнота листке.
— Она не смотрела, — отмахнулся Сергей, открывая кастрюлю и с наслаждением вдыхая аромат. — Мама сказала, что просто хотела тихонько поставить еду и уйти, но услышала, что у нас окно открыто. Побоялась, что нас продует. Зашла прикрыть. Забота это, Алина. За-бо-та. Слово такое есть. У нас, кстати, форточка и правда была нараспашку. Спасибо бы сказала, что не с ангиной завтра проснешься.
Алина смотрела, как он берет сырник прямо руками, обжигая пальцы, и отправляет его в рот. Ей казалось, что он жует не творог, а её собственное спокойствие. То, с каким аппетитом он поглощал принесенную еду, делало его соучастником. Он принимал эти правила игры. Он легитимизировал этот утренний взлом их квартиры.
— Мне не нужна её забота ценой моего психического здоровья, — процедила Алина, опираясь руками о столешницу, чтобы унять дрожь в пальцах. — Ключи давались на случай пожара или потопа. А не для того, чтобы она проверяла, как мы спим и чем дышим. Я требую, чтобы ты забрал этот комплект. Сегодня. Сейчас.
Сергей перестал жевать и посмотрел на жену тяжелым, мутным взглядом. В его глазах начало разгораться раздражение. Ему портили аппетит, ему портили утро, ему мешали наслаждаться комфортом, который так щедро и безвозмездно обеспечивала его мать.
— Ты себя слышишь? — он говорил с набитым ртом, и крошки сырника летели на чистый стол. — «Забери ключи». Ага, сейчас, разбежался. Чтобы я потом, если что случится, дверь ломал? Или чтобы, если я ключи забуду, мне под дверью куковать, пока ты с работы приедешь? Мама — это наш страховочный трос. Она живет рядом, она всегда может помочь. А то, что она зашла... Ну, бывает. Старый человек, забыла позвонить. Не делать же из этого трагедию вселенского масштаба.
— Она не забыла позвонить, Сергей. Она не хотела звонить. Ей нужно было застать нас врасплох. Увидеть наш быт без прикрас. Это контроль, — Алина говорила жестко, чеканя каждое слово, надеясь пробить эту броню инфантильного безразличия. — И если ты не заберешь ключи, я вызываю мастера. Это не угроза. Это план действий на вечер.
Сергей резко швырнул недоеденный сырник обратно в кастрюлю. Тесто глухо шлепнулось о дно. Он вытер жирные руки о домашние штаны — жест, который всегда бесил Алину, но сейчас он сделал это нарочито, демонстративно.
— Ты не будешь менять замки в моей квартире, — его голос стал низким и опасным. — Эта квартира куплена в браке, но ипотеку закрывал в основном я. И я решаю, у кого будут ключи от моего дома. Если ты такая нежная, что не можешь пережить визит родной бабушки твоих будущих детей, то это твои проблемы с головой. Лечи нервы, Алина. Паранойя до добра не доводит.
Он вышел из кухни, задев её плечом. Алина осталась стоять, глядя на остывающую кастрюлю. Сквозь шум в ушах она слышала, как он собирается в коридоре. Шум воды в ванной, стук зубной щетки о стакан, шелест одежды. Все эти звуки, обычно такие домашние и уютные, сейчас звучали как подготовка солдата к выходу из казармы. Он не чувствовал себя виноватым. Ни на йоту. Для него виноватой была она — неблагодарная истеричка, отвергающая материнское тепло.
Через десять минут Сергей появился в дверях кухни, уже одетый, при галстуке, пахнущий дорогим одеколоном. Он выглядел как успешный менеджер, у которого всё под контролем, и в чью идеальную картину мира никак не вписывалась взлохмаченная жена в растянутой футболке.
— Я ушел, — бросил он, не глядя на неё. — Вечером буду поздно. И чтобы к моему приходу ты успокоилась. Я не намерен тратить вечер на обсуждение твоих галлюцинаций. Мама хотела как лучше. Точка.
Он развернулся и вышел. Входная дверь хлопнула. Алина вздрогнула. Затем щелкнул замок. Один оборот. Второй. Металлический звук, который раньше означал безопасность, теперь напоминал лязг тюремной решетки. Она осталась одна в квартире, которая больше не принадлежала ей полностью. В каждом углу, в каждой складке штор, в недоеденных сырниках теперь незримо присутствовала Валентина Петровна. Алина посмотрела на дверь. У неё был выбор: смириться и ждать следующего утра, вздрагивая от каждого шороха, или начать войну, в которой пленных брать не будут. Она медленно подошла к раковине, взяла тяжелую кастрюлю с сырниками и, не дрогнув рукой, опрокинула всё содержимое в мусорное ведро. Война началась.
Весь день Алина репетировала этот разговор. Она перебирала в уме аргументы, оттачивала интонации — от ледяного спокойствия до жесткого ультиматума. К семи вечера она сидела на кухне, выпрямив спину, как натянутая струна, и гипнотизировала взглядом входную дверь. Она ждала щелчка замка, ждала, что Сергей войдет, молча положит связку ключей на тумбочку и, возможно, буркнет извинение. Это был бы единственный сценарий, который позволил бы им пережить этот день без потерь.
Замок щелкнул ровно в девятнадцать ноль-ноль. Но вместо одинокого звука открывающейся двери коридор наполнился шумом, шуршанием пакетов и бодрым, почти праздничным голосом мужа, который что-то оживленно рассказывал. А следом раздался тот самый смех — грудной, уверенный, хозяйский смех Валентины Петровны.
Алина застыла. Воздух в легких закончился. Она вышла в прихожую и увидела сюрреалистичную картину: Сергей галантно помогал матери снять пальто, а та, румяная с мороза, уже оценивающим взглядом сканировала вешалку, поправляя небрежно брошенный шарф невестки.
— А вот и мы! — провозгласил Сергей, заметив жену. Его лицо сияло, словно он привел домой не причину утреннего скандала, а долгожданного гостя с подарками. — Я подумал, глупо дуться по углам. Мама предложила устроить семейный ужин, помириться, так сказать. Она утку запекла с яблоками. Твою любимую, кстати.
— Я не люблю утку, Сергей, — тихо сказала Алина, глядя прямо в глаза свекрови. — И я ждала тебя одного. С ключами.
Валентина Петровна, будто не слыша этих слов, уже прошла на кухню, по-хозяйски отодвинув Алину бедром. В ее руках были тяжелые сумки, которые она с грохотом водрузила на обеденный стол — тот самый, который Алина натирала полчаса назад.
— Ой, Алиночка, ну что ты как неродная? — пропела свекровь, начиная выгружать контейнеры. — Какие ключи, какие счеты между своими? Сережа сказал, ты вся на нервах с утра, вот я и решила: зачем девочке после работы у плиты стоять? Я всё привезла. Ты садись, отдыхай. Только вот... — она провела пальцем по краю столешницы и демонстративно посмотрела на подушечку пальца. — Стол-то липкий. Неужели трудно сразу протирать? Тараканов разведете, потом сэс вызывать придется.
Сергей прошел следом, открыл холодильник, достал пиво и плюхнулся на стул, с блаженной улыбкой наблюдая, как мать мечется между плитой и раковиной. Он выглядел абсолютно довольным. Конфликт? Какой конфликт? Его обслуживают две женщины, в доме пахнет едой, жизнь удалась.
— Мам, да она просто устает, — лениво бросил он, делая глоток. — Не успевает. Ты же знаешь, у неё график дурацкий.
— График у всех дурацкий, Сереженька, — отозвалась Валентина Петровна, переставляя банки с крупами на полке так, как нравилось ей. — Я вот в свое время и на заводе работала, и тебя в сад водила, и рубашки у отца всегда накрахмаленные были. А сейчас молодежь... — она тяжело вздохнула, доставая из сумки свою, «правильную» губку для посуды, и брезгливо отшвырнула губку Алины в мусорку. — Изнеженная пошла. Чуть что — сразу в позу.
Алина смотрела на это действо, и внутри неё поднималась холодная, черная волна бешенства. Это был не ужин примирения. Это была показательная порка. Валентина Петровна метила территорию. Каждый переставленный предмет, каждое замечание о пыли, каждая тарелка, которую она доставала из шкафа, не спрашивая разрешения, — всё это были маленькие флажки, которыми она обозначала свои владения.
— Не трогайте мои вещи, — сказала Алина громче. — Положите губку на место. И уберите утку со стола. Я приготовила ужин сама.
— Салат из супермаркета? — усмехнулась свекровь, даже не обернувшись. — Сереже нужно мясо. Мужик весь день пахал. Ему силы нужны, а не трава твоя пластмассовая. Садись, говорю, не мельтеши. Тарелки давай.
Сергей постучал вилкой по столу.
— Алин, ну хватит уже. Реально, сядь. Мама старалась, готовила. Что ты начинаешь опять? Устроили цирк из-за ерунды. Ну зашла она утром, ну увидела... Подумаешь, королева английская. Будь проще, и люди к тебе потянутся.
Алина села. Не потому что согласилась, а потому что ноги вдруг стали ватными. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Он не просто не защищал её — он наслаждался её унижением. Ему нравилось, что мать тыкает её носом в якобы существующую грязь. Это возвышало его в собственных глазах: вот, смотрите, какой я ценный приз, две бабы за меня грызутся.
Ужин проходил под монолог Валентины Петровны. Она рассказывала о том, как правильно выбирать мясо, как отстирывать пятна с воротничков (с явным намеком на рубашку Сергея) и как важно женщине вставать раньше мужа, чтобы «зарядить его энергией на весь день».
— Вот ты, Алина, во сколько сегодня встала? — вдруг спросила она, накладывая сыну огромный кусок жирной утки. — В семь тридцать? А Сережа уже уходил. Нехорошо. Мужчина должен уходить из дома сытым и обласканным. А он у тебя как сирота — сам себе кофе варит, сам штаны гладит. Не дело это.
— Сергей взрослый дееспособный мужчина, — отрезала Алина, ковыряя вилкой в тарелке. — У него есть руки. А я работаю столько же, сколько и он. И зарабатываю, кстати, не меньше.
— Деньги — это не всё, — парировала свекровь, поджимая губы. — Уют деньгами не купишь. Вот я смотрю на ваши шторы... Серые, мрачные. Как в склепе. Я вам на следующие выходные свои привезу, с рюшами. Веселенькие. Сразу комната заиграет.
— Не надо нам ваших штор, — Алина сжала вилку так, что побелели костяшки. — И ключи. Сергей, где ключи?
Сергей с грохотом опустил бокал на стол. Пивная пена выплеснулась на скатерть.
— Дались тебе эти ключи! — рявкнул он, и его лицо мгновенно покраснело. — Ты испортила вечер, ты это понимаешь? Мы сидим нормально, общаемся, едим вкусную еду. А ты как заезженная пластинка. "Ключи, ключи". У мамы они! И останутся у мамы. Потому что я так сказал. Потому что я хочу быть уверен, что если ты опять закатишь истерику и сменишь замки, я смогу попасть в свой собственный дом.
В кухне повисла тишина. Не звенящая, а тяжелая, липкая, пахнущая утиным жиром и дешевым пивом. Валентина Петровна довольно улыбнулась уголками губ, аккуратно промокнула рот салфеткой и посмотрела на Алину с торжеством победителя.
— Вот и правильно, сынок, — сказала она мягко. — Жена сегодня одна, завтра другая, а мать у тебя одна. Мать всегда присмотрит, всегда проверит. Мало ли что... Вдруг газ не выключите. Или еще что похуже. Я же за вас боюсь.
Алина медленно встала из-за стола. Она взяла свою тарелку с нетронутой едой, подошла к мусорному ведру и смахнула содержимое туда, прямо поверх своей выброшенной утренней губки.
— Спасибо за ужин, — сказала она бесцветным голосом. — Я пойду спать. А вы тут обсуждайте дизайн штор. И план захвата следующей комнаты.
Она вышла из кухни, спиной чувствуя их взгляды. Сергей что-то крикнул ей вслед про неуважение, мать зацокала языком, но Алина уже не слушала. Она зашла в спальню, закрыла дверь, но замка на ней не было. И это отсутствие замка теперь казалось ей самой большой проблемой в жизни. Впервые за три года брака она поняла: в этой квартире у неё нет ни одного квадратного сантиметра безопасности. И ждать, что Сергей вернет ей это чувство, было самой глупой ошибкой.
Мастер ушел в пять вечера, оставив после себя запах машинного масла и мелкую металлическую стружку на коврике. Алина смела её веником, чувствуя странное, злорадное удовлетворение. Новый замок блестел хромом, и этот блеск казался ей символом маленькой, но важной победы. В руке она сжимала комплект новых ключей — тяжелых, с сложной лазерной насечкой. Теперь в её квартиру нельзя было войти просто так, по привычке, как в проходной двор. Теперь здесь требовалось разрешение.
Она села в кресло в прихожей и стала ждать. Тишина в квартире была плотной, электризующей. Это было затишье перед бурей, и Алина знала, что гром грянет ровно в тот момент, когда Сергей попытается провернуть свой старый ключ в новой скважине.
В девятнадцать ноль-пять послышалось знакомое бренчание связки. Алина напряглась, вцепившись пальцами в подлокотники. Скрежет металла о металл прозвучал как визг тормозов. Сначала была пауза — секунда недоумения. Потом снова скрежет, более настойчивый, раздраженный. Затем — удар ладонью по дверному полотну и долгий, требовательный звонок, от которого, казалось, завибрировали стены.
Алина медленно встала, одернула домашнюю кофту и открыла дверь.
— Ты что, издеваешься?! — Сергей стоял на пороге, красный, взлохмаченный, с перекошенным от ярости лицом. Он даже не вошел, а ввалился внутрь, наступая на ботинки, которые сам же вчера бросил как попало. — Я пять минут стою там как идиот! Ключ не подходит! Ты что натворила?
— Я сменила замки, — спокойно ответила Алина, глядя ему в переносицу. — Я предупреждала тебя два дня назад. Ты меня не услышал. Пришлось действовать самой.
Сергей швырнул свою связку ключей на тумбочку. Звук удара хлестнул по нервам. Он сорвал с себя куртку, едва не оторвав вешалку, и развернулся к жене всем корпусом, нависая над ней. От него пахло дорожной пылью и застарелой злостью.
— Ты не имела права! — заорал он, брызжа слюной. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Это самоуправство! Ты ведешь себя как психопатка, которой везде мерещатся враги! Какой нормальный человек меняет замки от собственного мужа?
— От мужа я замки не меняла, — Алина протянула ему один блестящий ключ. — Вот. Твой экземпляр. Пользуйся. Но этот ключ только для тебя.
Сергей выхватил ключ из её ладони так резко, что оцарапал ей кожу ногтем. Он посмотрел на одинокий кусочек металла, потом на Алину, потом снова на ключ. Его глаза сузились.
— А где второй? — спросил он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — В комплекте всегда идет минимум три, а то и пять ключей. Где остальные?
— Остальные у меня, — твердо сказала Алина. — В надежном месте. Тебе нужен доступ в квартиру — ты его получил. Этого достаточно.
— Мне. Нужен. Второй. Ключ. — Сергей чеканил каждое слово, делая шаг к ней. Алина не отступила, хотя инстинкт самосохранения вопил, что нужно бежать. — Сейчас же. Для мамы.
— Нет, — отрезала она. — Твоя мама больше не получит доступ к этому дому без моего ведома. Она не будет приходить сюда, когда ей вздумается. Она не будет рыться в моих вещах. Ключ останется только у нас двоих. Это базовое условие, Сергей.
Лицо мужа исказила гримаса отвращения, будто он смотрел не на жену, а на кучу грязного белья.
— Ты больная, — выплюнул он. — Ты просто закомплексованная, эгоистичная дура. Мама для нас всё делает! Она хотела прийти завтра, пока мы на работе, помыть окна! Ты же сама ныла, что у тебя времени нет. Человек хочет помочь, бесплатно, по доброте душевной, а ты баррикады строишь?
— Мне не нужны мытые окна ценой моего спокойствия! — Алина впервые повысила голос. — Я не нанимала её в домработницы! Я хочу приходить домой и знать, что здесь никого не было! Что никто не трогал мое белье, не переставлял мои крема, не нюхал мои простыни! Ты понимаешь, что это ненормально? Взрослый мужик не должен отчитываться перед мамочкой, заправлена ли у него постель!
— Заткнись! — рявкнул Сергей, ударив кулаком по стене рядом с головой Алины. Штукатурка посыпалась на пол. — Не смей открывать рот на мою мать! Она святая женщина, она жизнь на меня положила! А ты кто? Приживалка, которая возомнила себя хозяйкой? Да если бы не её помощь, мы бы грязью заросли!
Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Алина смотрела на него и видела, как глубоко проросла в нем эта зависимость. Ему было удобно. Ему было плевать на её чувства, на интимность их брака. Ему нужен был комфорт, который давала мать, и секс, который давала жена. И он искренне не понимал, почему эти две сферы не могут сосуществовать под присмотром Валентины Петровны.
— Я не дам ключ, Сергей. Хочешь жить с мамой — живи с мамой. Но здесь будет закрытая территория.
Сергей горько усмехнулся. Он сунул новый ключ в карман джинсов, достал телефон и посмотрел на время. Потом поднял на жену ледяной, абсолютно пустой взгляд.
— Ты думаешь, ты победила? Думаешь, сменила личинку, и всё, стала главной? — он покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Ты забываешь, на чьи деньги мы живем. Ты забываешь, кто в этом доме мужчина. Я не буду спрашивать у тебя разрешения, кому давать ключи от своей квартиры.
Он подошел к ней вплотную, так близко, что она почувствовала запах его мятной жвачки, смешанный с запахом перегара — видимо, успел выпить пива по дороге, для храбрости.
— Слушай меня внимательно, Алина. Завтра утром этот ключ будет лежать на столе. Второй экземпляр. Если ты его не положишь, я пойду в мастерскую и сделаю дубликат. Сам. И не один, а два. Чтобы у мамы был запасной. И мне плевать на твои истерики.
— Ты не сделаешь этого, — прошептала Алина. — Это предательство.
— Предательство — это то, что ты устроила сегодня, — он ткнул пальцем в сторону новой двери. — Ты объявила войну моей семье. Ты, видимо, не понимаешь, с кем связалась. Я не подкаблучник, чтобы плясать под твою дудку.
Он толкнул её плечом, проходя в комнату.
— Я иду в душ, — бросил он через плечо, уже не крича, а говоря обыденным, страшным в своем спокойствии тоном. — А ты подумай. Хорошенько подумай. У тебя есть время до утра. Либо ты принимаешь мои правила и уважаешь мою мать, либо…
Он не договорил, но угроза повисла в воздухе тяжелым топором. Сергей захлопнул дверь ванной. Вскоре послышался шум воды. Алина осталась стоять в прихожей, прижимая руку к тому месту на стене, куда он ударил кулаком. Она понимала: он не блефует. Для него это не вопрос безопасности, это вопрос власти. Он действительно пойдет и сделает дубликат, просто чтобы доказать ей её место. Место, которое находится где-то между ковриком у двери и кухонной плитой, но уж точно ниже пьедестала его матери.
Она посмотрела на свою сумку, где лежали остальные ключи. Завтра суббота. Мастерские открываются в девять. Сергей проснется, возьмет свой ключ и поедет делать копию. Она проиграла битву за замок, но война еще не была окончена. Просто теперь она знала, что договариваться больше не с кем. На той стороне баррикад не было мужа, там был враг.
Субботнее утро началось не с будильника и не с лучей солнца, а со звука, от которого у Алины внутри всё оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Это был ритмичный, скрипучий звук мокрой резины по стеклу. Вжжик. Вжжик. Кто-то мыл окна на кухне. Алина резко села в кровати. Рядом, на смятой подушке, никого не было. Она схватила свою сумку, брошенную на стул, и лихорадочно расстегнула внутренний карман. Пусто. Запасной комплект ключей, который она спрятала вчера вечером, исчез. Сергей не просто сделал дубликат — он обыскал её вещи, пока она спала, украл ключи и вручил их матери, как трофей.
Алина не стала одеваться. Она накинула халат, но не завязала пояс, чувствуя, как ярость, горячая и тяжелая, заполняет вены вместо крови. Она вышла из спальни босиком.
На кухне царила идиллия, от которой хотелось выть. Окно было распахнуто настежь, впуская холодный утренний воздух. Валентина Петровна, стоя на табуретке в одних чулках, с энтузиазмом натирала стекло газетой. Сергей сидел за столом, пил кофе и ел те самые оладьи, которые, видимо, были платой за предательство.
— О, спящая красавица соизволила встать, — Сергей даже не повернул головы, продолжая листать ленту в телефоне. В его голосе звучало торжество победителя, который наконец-то поставил зарвавшегося щенка на место. — А мама уже полквартиры отмыла. Смотри, как стекла блестят. А ты говорила — времени нет. Было бы желание.
Валентина Петровна обернулась, сияя румянцем и фальшивым радушием.
— Доброе утро, Алиночка! А я вот решила, пока вы отдыхаете, порядок навести. Тут у вас на подоконнике такой слой пыли был — пальцем рисовать можно. Нельзя так запускать жилье, дышать же вредно.
Алина подошла к столу. Её руки не дрожали. Внутри наступила та страшная, мертвая тишина, которая бывает перед разрушительным землетрясением. Она взяла чашку Сергея с горячим кофе и медленно, глядя ему прямо в глаза, перевернула её над его тарелкой с оладьями. Темная жидкость растеклась по еде, заливая стол, капая на его домашние штаны.
— Ты что творишь, дура?! — Сергей подскочил, отряхиваясь, его лицо исказилось от неожиданности и гнева. — Ты совсем рехнулась? Это горячо!
— Ты украл у меня ключи, — голос Алины был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты порылся в моей сумке, как вор. Ты привел её сюда, зная, что я буду против. Ты сделал свой выбор, Сережа.
Валентина Петровна охнула и слезла с табуретки, прижимая грязную тряпку к груди.
— Как ты смеешь так с мужем разговаривать? — взвизгнула она, моментально сбрасывая маску доброй бабушки. — Он хозяин в этом доме! А ты кто такая? Бесприданница, которую взяли в приличную семью! Да если бы не мой сын, ты бы до сих пор в своей дыре жила!
— Ваш сын — не мужчина, — Алина повернулась к свекрови, и в её взгляде было столько презрения, что Валентина Петровна на секунду осеклась. — Он ваш придаток. Вы не пуповину перерезали, вы удавку на него накинули. Вы спите с ним психологически, вы живете его жизнью, потому что своей у вас нет. Это извращение, Валентина Петровна. Вы больны, и вы заразили его.
— Заткнись! — заорал Сергей, бросаясь к жене. Он схватил её за плечи и с силой встряхнул. — Не смей оскорблять мать! Ты мизинца её не стоишь! Она для нас старается, а ты только и знаешь, что права качать! Не нравится? Вали отсюда!
— Это моя квартира так же, как и твоя, — Алина сбросила его руки, оттолкнув мужа с такой силой, что он пошатнулся и ударился бедром о стол. — Но жить в этом дурдоме я больше не буду. Только я уйду не одна. Я вышвырну вас обоих из своей жизни прямо сейчас.
Она рванула в коридор. Сергей и свекровь бросились за ней. Алина подлетела к шкафу-купе, распахнула дверцы и начала выгребать вещи Сергея. Куртки, пальто, ботинки — всё летело на пол в одну кучу.
— Ты что делаешь? А ну прекрати! — визжала Валентина Петровна, пытаясь схватить Алину за руки. — Сережа, сделай что-нибудь! Она же бешеная!
Сергей попытался перехватить Алину, но она, словно фурия, увернулась и схватила с полки его ноутбук.
— Только попробуй меня тронуть, — прошипела она, занося дорогую технику над кучей обуви. — Я разобью его об стену. Клянусь, я разнесу здесь всё, что тебе дорого. Хочешь войны? Ты её получишь.
Сергей замер, побледнев. Он знал этот взгляд. Он понял, что перегнул палку, но пути назад не было.
— Собирай свои манатки, — Алина швырнула ему под ноги его спортивную сумку. — И вали к мамочке. В её уют, в её чистые окна, в её котлеты. Спи с ней в одной кровати, пусть она тебе ножки укрывает. Ты мне противен. Я на тебя смотрю, и меня тошнит. Ты не муж, ты маменькин сынок, который так и не вырос из памперсов.
— Да как ты смеешь... — начал было Сергей, но Алина перебила его криком, от которого задрожали стекла.
— ВОН! Вон отсюда оба! Забирай свою тряпку, свои оладьи, своего недоразвитого сына и проваливайте! Я меняю замки сегодня же, и если ты, тварь, еще раз сунешься к моей двери, я залью клеем замочную скважину твоей драгоценной квартиры! Я устрою вам такой ад, что вы забудете, как меня зовут!
Она схватила ведро с грязной водой, которое оставила свекровь, и, не раздумывая, плеснула содержимое прямо на ковер в прихожей, забрызгав ноги Сергея и подол платья Валентины Петровны. Грязная, мыльная лужа растеклась темным пятном, уничтожая уют, который они так фальшиво пытались навязать.
— Вы хотели чистоты? — Алина тяжело дышала, её грудь вздымалась, волосы растрепались. — Получайте! Теперь это помойка! Такая же, как ваши отношения!
Валентина Петровна, мокрая и ошарашенная, попятилась к двери. Сергей смотрел на жену с ужасом и ненавистью. В этот момент между ними рухнуло всё: ипотечные планы, будущие дети, совместные отпуска. Осталась только голая, уродливая правда.
— Ты пожалеешь, — просипел Сергей, хватая куртку. — Ты приползешь ко мне. Ты никому не нужна с таким характером.
— Зато я буду спать одна, — Алина пнула его ботинок в сторону открытой двери. — И никто не будет дышать мне в затылок. Пошел вон.
Сергей выскочил на лестничную площадку, подталкивая перед собой мать, которая продолжала причитать про неблагодарную змею. Алина с размаху захлопнула дверь перед их носами. Удар был такой силы, что с потолка посыпалась побелка.
Она не стала закрывать на замок. Это больше не имело смысла. Она сползла спиной по двери на мокрый от грязной воды пол, прямо в лужу. Тишина вернулась, но теперь это была тишина руин. Квартира была разрушена не физически, но морально. Алина посмотрела на свои руки — они были грязными, но впервые за долгое время она чувствовала, что они принадлежат только ей. Впереди был развод, раздел имущества и долгая война, но главное она уже сделала: она вырезала опухоль, даже если вместе с ней пришлось вырезать часть собственной жизни…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ