Всем привет, друзья!
История эта — о простом кронштадтском парне Василии Борисове, чей день рождения пришёлся на первое января 1924 года. Сейчас, оглядываясь назад, историки называют тот год роковым для миллионов советских мальчишек. Сухие цифры статистики говорят, что из всех, кто родился в тот год, с полей Великой Отечественной войны домой вернулось не больше трёх процентов. Василий оказался среди этих трёх.
Кронштадт — город моряков. Здесь жизнь с детства определялась фортами, гаванью, ритмом военного порта. Отец Василия, Андрей Трофимович, прошёл флотскую службу, а затем долгие годы работал школьным завхозом. Мать, Анна Фёдоровна, трудилась там же, в той же школе. В семье подрастало трое ребятишек. Два брата, Вася и младший Володя, грезили морем и твёрдо решили стать морскими офицерами. Василий к лету 1941-го успел закончить девять классов и готовился к поступлению в морскую спецшколу — верную дорогу к высшему военно-морскому образованию.
Война пришла в Кронштадт тихой ночью 22 июня зловещим гулом чужого самолёта-разведчика. Утренние разговоры на улицах были полны тревожных догадок: люди спрашивали друг друга о ночной стрельбе, пытаясь поверить, что это просто учения. Учениями это не было. Уже к августу немецкие войска замкнули блокадное кольцо вокруг Ленинграда, и Кронштадт вместе с Балтийским флотом оказался в жёсткой осаде. Город на себе узнал всю правду о блокадном пайке — тех самых ста двадцати пяти граммах, что стали символом нечеловеческих испытаний.
Фашисты, закрепившись в Стрельне и Петергофе, получили возможность методично обстреливать крепость. Обстрелы шли круглосуточно. Очень скоро в городе не стало воды, света, тепла. Наступили лютые морозы. Отца, Андрея Трофимовича, призвали в действующую армию — ему потом удастся выжить и вернуться. Анна Фёдоровна осталась в промёрзшем городе одна с тремя детьми. Их пристанищем стал служебный домик при школе.
Та блокадная зима стирала грань между жизнью и смертью. Умирали ежедневно, повсеместно. Подросток Вася, пока хватало сил, как и многие его сверстники, помогал взрослым убирать с улиц замёрзшие тела. Свирепствовали болезни: цинга и дистрофия не щадили никого. Люди пытались заглушить голод водой, но это лишь приводило к быстрым отёкам и приближало конец. Первой в семье Борисовых не выдержала хрупкая жизнь младшего брата, Володи. Сам Вася, высокий парень, не достигший ещё и восемнадцати, весил чуть больше тридцати килограммов. Он, по выражению тех, кто видел такое, уже «доходил» — был на грани. Мать и сестрёнка Вера держались из последних сил, но чаша весов колебалась.
Именно в этот, самый отчаянный момент, в Кронштадт на переформирование привезли бригаду морской пехоты. Бойцы были с Невского пятачка, измотанные и потрёпанные в непрерывных боях. Как-то в домик к Борисовым зашёл комиссар. Анна Фёдоровна, недавно похоронившая сына, с горькой прямотой поделилась с ним своим горем: «Вот и живём — на троих четыреста пятьдесят грамм хлеба». И вдруг, словно озарённая, стала умолять его: «Возьмите Васю к себе. Он парень грамотный, школа за плечами». Девять классов в ту пору считались серьёзным образованием. Комиссар посмотрел на юношу — истощённого, опухшего от голода, едва живого. Шансов, казалось, не было никаких.
Но на следующий день за Василием пришли. Его велели доставить в штаб бригады. Командиры, посовещавшись, решили рискнуть и зачислить парнишку.
Сначала он попал в роту автоматчиков. Бывалые моряки, которым самому Василию виделись уже глубоко взрослыми, с добродушной усмешкой встретили нового бойца: «Ну, коль у нас такое пополнение пошло, значит, Гитлеру совсем скоро каюк». Парня отмыли, начали подкармливать, и он буквально на глазах стал возвращаться к жизни. Характер у него оказался славным, и к нему быстро приклеилось ласковое прозвище — Цыплёнок. Товарищи по-отечески опекали его: кто сухарик из запаса протянет, кто кок лишней порцией похлёбки накормит. В этой заботе проглядывало что-то очень человечное, тёплое, что сохранилось у этих суровых людей среди ужаса войны.
Первое время его берегли, поручая лишь службу охраны на льду Финского залива. В настоящие разведвылазки он попал только через несколько месяцев, когда окончательно окреп. Способного и грамотного парня скоро перевели во взвод разведки, а затем избрали комсоргом. Командовал взводом мичман Александр Иванович Ларин, человек исключительной личной храбрости. Его любили и за глаза звали просто Сашкой. Атмосфера среди разведчиков была по-семейному тёплой, каждый знал о товарище всё. Молодого и застенчивого Васю в этой дружеской круговерти в шутку прозвали «нецелованным».
Особое место во взводе занимала санинструктор Марта Бонжус. Девушка редкой смелости и решительности, она постоянно рвалась в самые опасные рейды, но командир, зная её ценность и желая уберечь, часто оставлял её на базе. Попытки некоторых моряков завязать с ней более личные отношения Марта твёрдо и деликатно пресекала.
Василий навсегда запомнил, как на одном из первых комсомольских собраний Марта внезапно вышла вперёд и, едва сдерживая слёзы, обратилась ко всем: «Братики мои родные! Не надо ко мне приставать. Я вас всех люблю, за каждого жизнь отдам». С этого дня она стала для всех сестрой, и отношение к ней перешло в плоскость глубокого уважения и бережной заботы. Она жила в отдельной палатке, но её присутствие всегда меняло атмосферу: речь становиться чище, настроение — серьёзнее. Разведчики жили по неписаному закону: раненых не бросать никогда. И Марта была ключевым звеном в исполнении этого правила, спася немало жизней.
Однажды перед сложным заданием в землянке царило нервное оживление. Моряки перешучивались. Кто-то, смеясь, крикнул Марте: «Эй, поцелуй нашего Цыплёнка, а то не ровен час, из разведки не вернётся — так нецелованным и останется!» Девушка обернулась с неожиданно строгим лицом: «Нет. Это плохая примета — целовать на прощание. Вот если вернётся живым — тогда обязательно». Так и закрепилось за Василием это шутливое прозвище.
В январе 1944-го бригада участвовала в операции по полному прорыву блокады, наступая по льду от Кронштадта к Петергофу. Затем, после оттеснения немцев от Ленинграда, фронт стабилизировался под Нарвой. Наши части, понёсшие большие потери, нуждались в передышке. Образовавшиеся бреши в обороне часто закрывали морской пехотой.
Февраль подходил к концу, когда командование начало готовить новое наступление. Мичман Ларин получил приказ: взять «языка». Задача усложнялась пожеланием из штаба — постараться захватить не рядового, а офицера, способного дать ценные сведения. Группу сформировали из десяти человек. Марту, несмотря на её просьбы, командир оставил. Среди разведчиков был украинец Семён Будко, богатырского сложения, мастер рукопашного боя. Он, как обычно, взял с собой верёвку и плотную матрацную наволочку — удобный «мешок» для пленного.
Сапёры заранее проделали проходы в заграждениях и сняли мины на нейтральной полосе. Разведчики получили новые маскхалаты. От тёплых шуб и касок моряки отказались принципиально, предпочитая манёвренность и свои бескозырки.
Ночь выдалась на редкость удачной для такой вылазки — тёмная, с метелью. Держась друг за друга, чтобы не потеряться, группа перешла нейтралку. На вражеской стороне разбились на пары. Василию выпала задача прикрывать командира. Едва они начали приближаться к немецким окопам, как впереди показался часовой. Ларин отдал автомат Василию и пополз вперёд. Но в трёх метрах от цели снег громко хрустнул. Часовой обернулся. Василий, не мешкая, дал короткую очередь. Немец упал.
Продвинувшись дальше, разведчики заметили землянку с дымком из трубы. Дверь выбили ударом ноги. Внутри горели спиртовые плошки. Василий остался у входа, Ларин ринулся внутрь. Раздался выстрел из темноты, ответные выстрелы. Через мгновение мичман вытащил из-под одеяла голого человека. Рядом оказалась женщина, тоже без одежды, которая, поняв ситуацию, бросилась на колени с криком: «Не убивайте!» Она была русской. Ларин лишь с силой выругался в её сторону. Уходя, Василий на автомате снял с кровати офицерскую сумку и перекинул через плечо.
На улице уже вовсю гремела перестрелка. Ларин подал сигнал к отходу. И тут увидели Семёна, уже волочившего в своей наволочке трофей. Группа бросилась назад, прикрывая Семёна кольцом. Немцы начали преследование, но пурга и маскхалаты помогали отрываться. Отстреливаясь, разведчики выбивали самых настойчивых и отходили дальше.
Отойдя на три километра, начали искать свой проход в заграждениях. Немцы успели выкатить на позиции два пулемёта и открыли шквальный огонь. Почти сразу двоих ранило. Положение казалось безнадёжным. Тогда один из моряков, одессит Миша, с противотанковой гранатой пополз на огневую точку. Последовал взрыв, и группа рванула вперёд. Одного раненого вели под руки, второго, с тяжёлым ранением в живот, несли. Василий, помимо своего оружия, тащил автомат товарища, гранаты и ту самую сумку, которая постоянно путалась под ногами.
Со своих позиций им подсвечивали путь ракетами. С неимоверным трудом добрались до прохода. И здесь случилась новая беда: кто-то задел проволоку, загремели сигнальные банки, и ещё одного бойца сразила пуля.
В родной землянке сразу началась суета. Марта мгновенно забрала раненых и убыла в медсанбат. Остальные, придя в себя, стали скидывать заскорузлую от крови и пота одежду. На стол поставили чайник водки. Напряжение стало спадать, полились разговоры, шутки. Пленного немца сразу отправили в штаб. Тут Василий вспомнил про сумку. Внутри оказались какие-то бумаги и карты — их тоже немедленно передали командованию. Чувство выполненного долга было всеобщим. Однако поздно вечером вернулся рассыльный, сопровождавший пленного. Его сообщение остудило радость: «Опозорились! Это же женщина оказалась! Весь штаб ржёт!» Семён, смущаясь, оправдывался: щупал, чувствовал офицерские погоны… Получилось, что задание формально провалено, трое бойцов ранены. Обида витала в воздухе.
На следующий день группу построили. У Василия был заплывший глаз — он ударился о приклад, когда все падали в воронку под огнём. Вышел начальник штаба, оглядел строй и, указав на Василия, с улыбкой заметил: «Молодого-то за что?» Затем объявил серьёзно: «Командир объявляет благодарность за проведённую разведку. Троих моряков представляют к награде». На вопрос Ларина, кого именно, бойцы ответили: «Раненых. У нас ещё бои впереди — там и будут награды».
В трофейной сумке находились детальные схемы всех немецких укреплений на этом участке фронта с огневыми точками. Именно эти документы стали бесценным приобретением.
Летом 1944 года, когда немцев оттеснили в Прибалтику и фронт снова замер, командование столкнулось с проблемой. В ближнем вражеском тылу, находился крепкий железнодорожный мост, по которому шли подкрепления. Мост требовалось уничтожить. Задачу поручили диверсионной группе.
Василий к тому времени был уже опытным разведчиком, комсоргом, с парой медалей на гимнастёрке. Группу из десяти человек снабдили толом, боеприпасами и скудным запасом провизии. В тыл врага вышли ночью. Двигались с крайней осторожностью, днём отлёживаясь в укрытиях. Один раз перед рассветом они почти наткнулись на немецкий пост: два солдата у костра, один ощипывал гуся, повесив автомат на ёлку, второй наигрывал на гармошке. Не сдержавшись, моряки набросились на них и обезвредили. Осознав опрометчивость поступка (взять пленных не могли, стрелять было нельзя), один из бойцов молча увёл немцев в лес.
Вышли к цели. Мост стоял на трёх каменных опорах, его охраняли два часовых. Разведчики засекли график смены и, выбрав момент, бесшумно сняли охрану. Заряд подвесили под центральный бык и подорвали как раз к приходу новой смены.
Но отойти далеко не удалось. Преследователи с собаками напали на след почти сразу. Начался изматывающий бой в лесу. Моряки отбивались, но теряли людей один за другим. Они заблудились. Единственной удачей было то, что всех собак удалось отстрелять. В одной из стычек погиб мичман Ларин. Похоронить его как следует не было возможности — лишь прикрыли тело хворостом. Автоматы убитых товарищей разбирали на части, чтобы они не достались врагу.
Командование принял на себя Василий. Марта, которую на этот раз взяли, не успевала перевязывать раненых — ребята умирали у неё на руках. Она, вся в крови, плакала, повторяя имена погибших.
На седьмой день в строю оставалось лишь пятеро. Под вечер двоих снова ранило — в живот и в бедро. Способны были сражаться только Василий, боец Сергей и Марта. Они залегли в болоте, и наступление темноты, похоже, спасло их от гибели.
Позже Василий Андреевич признавался, что тогда впервые почувствовал полную беспомощность. Свои — рядом, но прорваться невозможно. Марта сидела, прислонившись к трухлявому пню, держа на коленях голову бойца, раненного в живот. Бинты кончились, и она полосками рвала на себе тельняшку, смачивала тряпки и проводила ими по его пересохшим губам — пить было нельзя, а он стонал.
Стало ясно: на рассвете их найдут. Василий тихо спросил: «Марта, прощаться будем?» У всегда такой твёрдой девушки по щекам покатились слёзы. Она молча опустила голову.
Вдруг Василий, в сотый раз изучая карту убитого командира, заметил на краю болота условный знак строения. Он попросил Сергея проверить. Тот вернулся с вестью: нашёл избушку, в ней живёт старик. Добрались до жилья и уговорили деда приютить раненых.
Наутро, забрав последние патроны, трое уцелевших выбрались из трясины. Они были настолько слабы, что их шатало. И тут прямо перед ними вырос немецкий дозор. Сергей убил первого, второго должен был взять Василий. Но когда он нажал на спуск, автомат молчал — последний патрон в диске перекосило. Немец замахнулся прикладом. Василий пытался достать пистолет, но тот застрял в кармане. Он успел лишь отклонить голову. И вдруг немец рухнул на него мёртвой тяжестью.
Марта, боясь задеть Василия выстрелом, выхватила нож и ударила немца в спину и в шею.
Вскоре они всё же наткнулись на свои части. Сначала их, естественно, приняли за чужих, разоружили и повели в штаб. Разобравшись, командир батальона немедленно приехал. Всех участников диверсии представили к орденам Отечественной войны, а троих выживших — к орденам Красного Знамени. Вернувшись к своим, они лишь коротко доложили: «Задание выполнили».
Дед, судя по всему, был связан с партизанами, так что оставалась надежда, что оставленные раненые выжили. Нож Марты, спасший тогда Василию жизнь, стал его главной реликвией, которую он в начале двухтысячных передал в музей.
Позже, во время наступления в Прибалтике, разведчикам поручили переправить через линию фронта трёх штатских. Задание было рутинным. Группа из восьми человек (Марту оставили) успешно проникла в тыл и вывела людей. Но на обратном пути заблудилась и столкнулась с немецкими пулемётчиками. Взяв их в плен, моряки с трофеем вышли на нейтральную полосу, где попали под огонь своих же снайперов. Один пленный был убит, группа залегла. Командир приказал Василию, как самому ловкому, обойти снайперов с тыла и предупредить.
Под отвлекающий огонь Василий подобрался к замаскированной позиции. Его оклик извлёк из-под плащ-палатки продрогший девичий голосок. Оказалось, две девушки-снайпера, Маша и Надя, пролежали здесь всю ночь, не зная о выходе разведгруппы. У Василия с собой были две плитки шоколада из американского пайка (свою долю спиртного и табака он всегда менял у товарищей на сладкое). Он угостил замёрзших девушек. Та, что представилась Галиной, сказала, что их отделение стоит в разбитой деревне неподалёку. Василий пообещал зайти завтра, дал сигнал своим и благополучно вернулся.
Мысль о завтрашней встрече не давала ему уснуть. Утром он выпросил у командира короткую увольнительную. Взвод, узнав о причине, с азартом взялся за его подготовку: нашли чистую тельняшку, трофейные сапоги, начистили гвардейские ленты на бескозырку. Напутствия сыпались со всех сторон.
В деревне его встретил усталый лейтенант-снайпер, поражённый видом чистенького моряка. У барака сержант отказался вызывать какую-то Галю, пока Василий не объяснил обстоятельства знакомства. «Так это ж Маша с Надей были!» — догадался сержант. Вызванные девушки появились сонные, в помятой форме. Та самая «Галя», оказывается, назвалась выдуманным именем. Настоящее её имя было Маша.
Так начались их короткие встречи. Время всегда было в обрез, всё на виду, но однажды они всё же украдкой поцеловались. Идиллию оборвал приказ о подготовке к десанту на Таллин. Командир дал Василию тридцать минут на прощание. Они поклялись встретиться после войны, даже если останутся калеками. Маша, разрезав себе кожу на руке ножом, приложила ладонь ко лбу Василия. Они обменялись адресами полевой почты и простились, не стесняясь уже никого.
Василий участвовал в десантах на Таллин, Кёнигсберг, Пиллау. Он часто удивлялся потом, как остался жив, ведь через их бригаду за войну прошло сорок пять тысяч человек, а домой не вернулось сорок тысяч.
Марта Бонжус выжила, и после войны они встречались на ветеранских слётах. С Машей Василий вёл активную переписку. Её письма приходили часто, в них были и лёгкие укоры за редкие весточки, и рассказы о фронтовых дорогах — Польше, Венгрии, о её наградах.
После Победы бригаду расформировали. Василия как специалиста отправили дослуживать на флот, в Ригу. Там он и получил от Маши телеграмму: «Встречай!» Сойдя с поезда, она была ослепительна в новой гимнастёрке и начищенных сапогах, с сверкающими на груди медалями.
Они поженились скромно, отметив событие двумя бутылками вина в своей комнатке в общежитии. В 1948 году Василию присвоили звание мичмана. Вместе они прожили почти шестьдесят лет. Служили в Лахденпохье, а с 1954 года — во Владимировке в Приозерском районе. Василий Андреевич стал начальником фотолаборатории, обслуживая крупную часть. Построил дом, потом получил квартиру в Приозерске. Своих детей Бог не дал, а усыновить ребёнка всё как-то не сложилось. В 2001 году супруги перебрались поближе к городской больнице...
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!