Таисия стояла в прихожей, прижимая к груди пакет с продуктами. Из-за двери ее собственной гостиной доносился надрывный бас тяжелого рока, перемежающийся взрывами пьяного хохота и звоном бьющегося стекла. В нос ударил резкий, кислый запах дешевого пива и табачного дыма – того самого, который она ненавидела до тошноты.
Она медленно разулась, чувствуя, как под носками хрустят чипсы, рассыпанные по паркету. В большой комнате на ее любимом светлом диване, за который она три года выплачивала кредит, развалились четверо. Тимофей, ее Тима, которого она еще вчера считала «сложным, но добрым мальчиком», сидел в центре. Рядом с ним, закинув ноги на журнальный столик, ухмылялась девица с выбеленными волосами и кольцом в носу.
– Тимофей, я просила, чтобы к моему приходу посторонних не было, – голос Таисии дрогнул, но она постаралась придать ему твердости.
Сын даже не повернул головы. Он медленно отпил из жестяной банки и только потом соизволил взглянуть на мать покрасневшими глазами.
– А я не спрашивал разрешения, – бросил он, и девица рядом прыснула. – Ребята останутся здесь. Им негде тусить.
– Уходи сейчас же. И друзей своих уводи. Мне завтра на смену в больницу, мне нужно отдохнуть.
Тимофей резко вскочил. За последние полгода он вытянулся, раздался в плечах и теперь смотрел на мать сверху вниз, подавляя ее своим новым, чужим ростом.
– Ты здесь никто! – выкрикнул сын, приводя в мою квартиру компанию друзей и требуя свою долю наследства. – Ты думала, я вечно буду в углу сидеть? Бабушка сказала, что отец тут половину заработал. Значит, половина хаты – моя. И я буду здесь делать, что хочу!
Таисия почувствовала, как к горлу подкатил липкий холод. Она посмотрела на парня и не узнала в нем того ребенка, которому дула на разбитые коленки. Перед ней стоял агрессивный незнакомец, накачанный ядом своей бабушки, которая всегда считала Таисию «неровней» их семье.
– Твой отец не имел отношения к этой квартире, Тима. Она принадлежала моим родителям.
– Врешь! – Тимофей шагнул к ней, и его друзья за спиной подозрительно притихли, почуяв назревающую драку. – Бабуля сказала, что у нее есть бумаги. Что ты все заграбастала, а мне теперь в обносках ходить? Короче, мать, либо ты выделяешь мне комнату и не отсвечиваешь, либо мы через суд тебя выселим. По закону я имею право!
Девица с кольцом в носу демонстративно стряхнула пепел прямо на ковер.
– Слышь, теть Тая, – лениво протянула она. – Че ты ломаешься? Нам реально жить негде. Тимка сказал, хата большая, поместимся.
Таисия почувствовала, как у нее начинают дрожать пальцы. Она медленно положила ключи на тумбочку. Она знала, что свекровь уже год обрабатывает парня, внушая ему мысли о «несправедливости». Но чтобы вот так? В лицо?
– Значит, по закону? – тихо переспросила она. – Хорошо. Если ты хочешь по закону, Тимофей, то давай начнем прямо сейчас.
Она развернулась и пошла на кухню, слыша за спиной его торжествующий хохот: «Во, видали? Сразу сдулась!».
Таисия открыла верхний ящик шкафа, где за банкой с мукой лежала старая кожаная папка. Ее руки больше не дрожали. Внутри папки был не только договор приватизации на ее имя, но и кое-что еще. Документ, который она хранила семь лет, надеясь, что он никогда не понадобится. Это была расписка ее покойного мужа, заверенная нотариусом, о том, что он отказывается от любых претензий на это жилье в обмен на погашение его огромных карточных долгов ее родителями.
В этот момент в дверь снова позвонили. На пороге стояла свекровь, Антонина Петровна, с торжествующей миной на лице.
– Ну что, Таечка? – пропела она, не дожидаясь приглашения. – Внук уже объяснил тебе диспозицию? Хватит сироту обделять. Мы завтра подаем иск на раздел.
Таисия посмотрела на женщину, которая методично разрушала ее жизнь и психику сына.
– Вы очень вовремя, Антонина Петровна. Проходите в комнату. Там как раз ваши будущие жильцы.
Тимофей вылетел в коридор, сияя. – Ба, принесла доки? Сейчас мы ее прижмем!
Таисия медленно вытащила из папки желтоватый лист бумаги и протянула его свекрови.
– Читайте, Антонина Петровна. Вслух. Особенно тот пункт, где ваш сын признает, что не вложил в этот ремонт ни копейки и подтверждает, что деньги на его спасение от коллекторов были взяты из наследства моих родителей.
Свекровь нацепила очки, пробежала глазами по строчкам, и ее лицо медленно начало приобретать землистый оттенок.
– Это... это подделка! – выдохнула она, но голос ее сорвался.
– Это оригинал, – отрезала Таисия. – А теперь, Тимофей, послушай меня. Раз ты заговорил о законе, то завтра ты идешь со мной к нотариусу. Только не за наследством.
Она сделала паузу, и в прихожей стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран.
– Ты подпишешь согласие на раздельное проживание. Раз я здесь «никто», а ты такой взрослый, то ты переезжаешь к бабушке. Прямо сейчас. С твоими вещами, друзьями и твоим «правом».
– Ты не имеешь права! – взвизгнул Тимофей. – Мне нет восемнадцати! Ты обязана меня кормить!
– Кормить – обязана, – Таисия кивнула. – А вот предоставлять жилплощадь твоим друзьям и терпеть хамство – нет. Опека с удовольствием выслушает, как ты создаешь невыносимые условия для жизни матери-одиночки. Собирайся.
Тимофей посмотрел на бабушку, ожидая поддержки, но Антонина Петровна только растерянно хлопала глазами, сминая в руках ту самую расписку. Она знала, что этот документ – юридическая смерть их плана по захвату квартиры.
Вдруг из комнаты послышался грохот и звон – друзья Тимофея, решив, что «вечеринка» заканчивается, решили оставить о себе память, перевернув журнальный столик.
Таисия шагнула к двери в гостиную и заперла ее снаружи на ключ, который всегда висел на связке.
– Пока полиция не приедет, никто отсюда не выйдет, – спокойно сказала она, доставая мобильный. – И отвечать за погром будешь ты, Тимофей. Как будущий «собственник».
Сын побледнел. В его глазах впервые за вечер промелькнул не гонор, а настоящий, детский страх.
***
За дверью гостиной послышался глухой удар и отборная ругань. Тимофей дернул ручку, но старый советский замок, который Таисия все собиралась сменить, держал крепко.
– Открой! Ты что, с ума сошла?! – голос сына сорвался на визг. – Я сейчас дверь вынесу!
– Выноси, – спокойно ответила Таисия, присаживаясь на пуфик в прихожей. – Только учти: это порча имущества. Участковый, которому я только что отправила сообщение, очень любит такие детали. Это добавит веса к заявлению о хулиганстве.
Антонина Петровна, до этого безмолвно хватавшая ртом воздух, наконец обрела голос. Ее напудренное лицо пошло красными пятнами, а ридикюль в руках мелко задрожал.
– Тая, ты... ты не посмеешь. Это же твой сын! Твой единственный ребенок! Какая полиция? Ты хочешь ему жизнь сломать из-за каких-то обоев и компании друзей?
– Жизнь ему ломаете вы, Антонина Петровна, – Таисия посмотрела свекрови прямо в глаза. – Внушая, что можно хамить матери и распоряжаться тем, к чему он не приложил ни капли труда. Вы ведь знали про расписку Олега. Знали, что он проиграл все, что мы откладывали на его лечение, и даже больше. Мои родители выкупили его честь, чтобы он не сел. А вы решили, что об этом можно забыть и подучить внука «отжать» долю?
Свекровь отвела взгляд, нервно поправляя брошь. – Мальчику нужно пространство. Ему шестнадцать, у него гормоны! Он должен чувствовать себя хозяином...
– Хозяином становятся тогда, когда заработают хотя бы на дверную ручку, – отрезала Таисия. – А пока он гость в моем доме. И этот гость только что перешел черту.
В гостиной что-то с грохотом повалилось. Судя по звуку – книжный стеллаж. Таисия вздрогнула. Там стояли редкие издания, которые собирал еще ее отец. В груди разлилась горячая, тягучая ярость, сменившая оцепенение. Она встала и подошла к двери.
– Тима! – крикнула она так, что в комнате на секунду воцарилась тишина. – Если через три минуты твои друзья не соберут весь мусор в пакеты и не выстроятся у порога с извинениями, я подписываю согласие на твой перевод в спецшколу-интернат. Характеристику из твоей гимназии о прогулах и драках я уже забрала. Юридически я все еще твой опекун и имею право решать, где тебе лучше исправляться.
За дверью зашептались. Гонор подростков быстро испарился, как только дело запахло не «правами», а реальной ответственностью и полицией.
– Слышь, Тим, – донесся приглушенный голос того самого парня, что басил под рок. – Ты говорил, мать – терпила, слова не скажет. А тут копы, интернат... Нафиг надо. Пацаны, валим.
– Куда валим? Дверь заперта! – огрызнулся Тимофей, но в его голосе уже слышались слезы.
Таисия повернула ключ. Дверь медленно открылась.
Картина была жалкой: перевернутый стол, залитый кока-колой ковер, осколки вазы и четверо подростков, которые вдруг стали казаться маленькими и нелепыми в своих мешковатых худи. Девица с кольцом в носу испуганно вжималась в угол.
– Мешки для мусора на кухне, – Таисия указала рукой направление. – У вас пять минут.
Пока компания, гремя бутылками, спешно ликвидировала последствия своего «бунта», Тимофей стоял у окна, отвернувшись. Его плечи мелко подрагивали. Антонина Петровна попыталась подойти к нему, протянув руку: – Тимушка, внучек, пойдем ко мне. Пусть она тут одна в своей крепости сидит...
Тимофей резко обернулся, и его лицо, мокрое от слез, было полно злобы, но на этот раз – направленной не на мать.
– Это ты сказала, что квартира наполовину моя! – выкрикнул он бабушке. – Ты обещала, что если я надавлю, она отдаст мне комнату и перестанет лезть с проверками уроков! Ты врала про отца!
Антонина Петровна побледнела. – Я хотела как лучше... Чтобы у тебя был авторитет...
– Какой авторитет?! – Тимофей махнул рукой в сторону испуганных друзей. – Они теперь ржать надо мной будут! Ты просто хотела позлить маму, а подставила меня!
Друзья Тимофея, закончив сборы, пулей вылетели из квартиры, даже не глядя на Таисию. В прихожей остались трое: измотанная женщина с серыми глазами, растерянная старуха и подросток, чей мир только что рухнул под тяжестью правды.
– Антонина Петровна, – Таисия открыла входную дверь. – Ваше такси ждет у подъезда. Я вызвала его на ваш адрес. Тимофей едет с вами. Его вещи я соберу и передам завтра.
– Как... прямо сейчас? На ночь глядя? – свекровь прижала руки к груди. – Но у меня диван не застелен, и в холодильнике пусто...
– Вот и займетесь бытом. Почувствуете, каково это – содержать «хозяина», который считает, что ему все обязаны.
Тимофей посмотрел на мать. В его взгляде уже не было ярости – только пугающая пустота и ожидание, что она, как обычно, отходчиво вздохнет и скажет: «Ладно, оставайся». Но Таисия молчала. Она чувствовала, что если сейчас даст слабину, то потеряет сына навсегда.
– Мам... – тихо позвал он.
– К бабушке, Тимофей. Ты сам выбрал «закон» и «наследство». Начни изучение этих понятий с жизни за чужой счет у того, кто тебе это обещал.
Когда дверь за ними захлопнулась, Таисия медленно опустилась на пол прямо в прихожей. Тишина в квартире была оглушительной. Она посмотрела на свои руки – они больше не дрожали, они казались чужими, каменными.
Она знала, что впереди – самая сложная неделя в ее жизни. Но она также знала, что в ящике шкафа, за банкой с мукой, лежит документ, который сегодня спас не ее квартиру, а, возможно, будущее ее сына.
Прошла неделя. В квартире Таисии воцарилась непривычная, почти пугающая чистота, которая обычно бывает в домах, где больше никто не живет. Ковер после профессиональной химчистки больше не пах кислым пивом, а на месте разбитой вазы теперь стоял скромный горшок с фиалкой. Но по вечерам, когда сумерки сгущались в углах гостиной, Таисия ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь к звукам в подъезде. Она ждала знакомый, чересчур тяжелый топот подростковых кроссовок, хотя разум твердил, что после всего сказанного Тимофей не вернется.
Она жила в режиме робота: работа в больнице, магазин, пустая кухня. Еда казалась безвкусной, как картон. Каждый раз, проходя мимо запертой комнаты сына, она чувствовала, как под ребрами ворочается холодный, скользкий ком вины, перемешанный с осознанием собственной правоты. Она понимала: если бы она промолчала тогда, через год ее бы просто выжили из собственного дома.
Телефон ожил в субботу вечером, когда Таисия пыталась читать, бессмысленно глядя в одну и ту же строчку. Номер свекрови высветился на экране, и палец Таисии дрогнул, прежде чем нажать на кнопку приема.
– Да, Антонина Петровна.
– Тая... – голос старухи звучал глухо, без прежнего металла и яда. В нем слышалась одышка и какая-то старческая немощь. – Забери его. Пожалуйста. Я больше не могу. Он второй день ничего не ест, только лежит лицом к стене. А вчера... вчера он нашел у меня в комоде старые квитанции Олега. Те самые, за долги. Я не успела их спрятать, когда перекладывала белье.
Таисия сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели.
– И что? Он ведь так жаждал правды, – тихо, почти безэмоционально ответила она. – Вы ведь сами учили его, что закон и документы превыше всего. Вот он и нашел свой закон.
– Он кричал, Тая! – голос свекрови сорвался на всхлип. – Кричал, что я вырастила его во лжи, что я сделала из его отца идола, когда тот был... был игроком и вором. Он сказал, что из-за моих слов он тебя чуть не ударил. Он просится домой, Тая, но боится. Сидит на сумке в коридоре и смотрит в дверь. У меня давление под двести, я вызвала скорую, они вкололи что-то, но я не справляюсь с ним. Он меня не слышит.
Таисия положила трубку, не пообещав ничего. Она не побежала к выходу. Вместо этого она медленно заварила чай, глядя в окно на пустую детскую площадку, припорошенную первым снегом. Она знала, что этот урок должен быть допит ими обоими до самого дна, до самой горькой капли. Если она приедет сейчас и просто заберет его, все вернется на круги своя через месяц.
Через два часа она все же стояла у двери свекрови. В подъезде пахло старой мебелью и лекарствами. Дверь была приоткрыта. Тимофей действительно сидел в тесном коридоре прямо на своем рюкзаке, прислонившись затылком к вешалке с чужими пальто. За эту неделю он пугающе осунулся, скулы заострились, а на щеке алел свежий след от ожога – видимо, пытался сам что-то приготовить на неудобной плите бабушки и обварился.
Увидев мать, он не вскочил, не начал оправдываться или снова требовать «долю». Он просто закрыл лицо руками, и Таисия увидела, как между его пальцев потекли слезы. Крупные, нелепые слезы шестнадцатилетнего парня, который внезапно понял, что мир не вращается вокруг него.
– Мам, прости... – прошептал он в ладони. Голос был хриплым, простуженным. – Я думал, ты меня ненавидишь. Бабушка говорила, что я напоминаю тебе отца, и поэтому ты хочешь от меня избавиться. Я думал, ты ждешь, когда мне стукнет восемнадцать, чтобы выкинуть меня.
– Я ненавидела его ложь, Тима, – Таисия подошла ближе, но не коснулась его. – А тебя я люблю. Но больше я не позволю тебе превращать мой дом в притон, а мою жизнь – в поле битвы. Ты хотел быть хозяином? Хозяин – это тот, кто несет ответственность за каждое разбитое стекло и за каждое слово, сказанное матери.
– Я все отработаю, – он поднял на нее глаза, в которых не осталось и следа прежней наглости. – Устроюсь на подработку после школы. Ковер... я найду деньги на новый ковер. Только не оставляй меня здесь. Пожалуйста. Тут... тут все пропитано враньем.
Из комнаты вышла Антонина Петровна, опираясь на трость. Она выглядела жалко. Весь ее апломб, вся ее гордость за «великую семью» рассыпались, когда внук увидел реальные счета и расписки.
– Тая, ты же понимаешь... – начала она, но Таисия пресекла ее коротким жестом.
– Я понимаю все, Антонина Петровна. И вы поймите. Больше вы к моему сыну не подойдете без моего присутствия. Никаких «тайных документов» и историй о наследстве. Если я еще раз узнаю, что вы капаете ему на мозги, я подам в суд на запрет общения. У меня хватит свидетельств о вашем пагубном влиянии.
Свекровь поджала губы, хотела что-то возразить, но промолчала, лишь бессильно кивнула.
– Собирай рюкзак, – бросила Таисия сыну.
Когда они вернулись домой, в квартире все еще стояла та самая стерильная тишина. Тимофей молча занес вещи в свою комнату. Таисия ждала, что он сразу завалится в телефон или уйдет в себя, но через десять минут он вышел на кухню.
Там стояла гора посуды – Таисия специально не мыла ее с утра, проверяя его реакцию. Тимофей посмотрел на раковину, потом на мать. Без лишних слов он подошел, открыл кран и начал методично намыливать тарелки. Без просьб. Без демонстративных вздохов. Без торгов за время в интернете.
Таисия села на стул, наблюдая за его движениями. У него еще не все получалось, он лил слишком много средства, но он старался. В этом простом бытовом действии было больше раскаяния, чем в тысяче слов.
– Завтра пойдем к участковому, – сказала она. – Заберешь заявление. Скажешь, что возместишь ущерб. И друзьям своим передай: если я увижу кого-то из них ближе, чем на сто метров от подъезда – разговор будет коротким.
– Они больше не придут, – не оборачиваясь, ответил Тимофей. – Когда ты дверь заперла, они сразу про меня гадости начали писать. Мол, я «маменькин сынок» и подставил их. Бабушка была права в одном – друзья познаются в беде. Только она не сказала, что сама эту беду и устроила.
Таисия слушала его и чувствовала, как каменный узел в ее груди медленно, очень медленно начинает таять. Путь к восстановлению будет долгим, будут еще и срывы, и гормоны, и споры. Но фундамент из лжи, который так тщательно строила свекровь, был разрушен до основания. Теперь им предстояло строить свой дом заново. На этот раз – на правде.
***
Таисия смотрела на худую спину сына, на его неуклюжие движения у раковины и понимала: та девочка, которая когда-то слепо верила мужу, прикрывала его грехи и боялась повысить голос, окончательно исчезла. На ее месте теперь была женщина, которая осознала горькую, почти хирургическую истину: доброта без границ и без «зубов» – это не добродетель. Это слабость, которая калечит и развращает тех, кого мы любим больше всего на свете.
Она вдруг ясно осознала, что ее недавняя «жестокость» была самым большим и чистым актом любви в ее жизни. Позволив сыну со всей силы удариться о холодную, неприглядную реальность, она спасла его от падения в настоящую пропасть, где уже нет маминой квартиры, нет теплых супов и нет вторых шансов. Справедливость – это не всегда фанфары и наказание врагов; иногда это просто тяжелая тишина в доме, где каждый, наконец, осознал цену своего места за семейным столом.