Яна сидела на широком подоконнике, задумчиво разглядывая свои ногти, покрытые свежим лаком цвета спелой вишни. Внизу, во дворе, Илья возился с детской коляской, бережно поправляя меховой конверт. Со стороны они казались идеальной семьей из рекламы сока: успешный муж, красавица-жена и долгожданный первенец.
На самом деле Яна считала минуты. В сумочке, брошенной на комоде, лежал плотный конверт, полученный сегодня утром с курьером. Выписка. Теперь официально. Половина этой трехкомнатной квартиры в сталинском доме, которую Илья так берег как память о деде-профессоре, принадлежала ей.
Дверь хлопнула. Илья зашел в прихожую, раскрасневшийся от легкого морозца, неся на руках сонного Егорку.
– Яночка, представляешь, он на прогулке даже не пикнул. Настоящий мужик растет, весь в меня, – Илья осторожно передал ребенка жене, но та лишь брезгливо отстранилась.
– Положи в кроватку, Илья. У нас есть дела поважнее твоих телячьих нежностей.
Муж замер. Тон жены, обычно ласковый и «удобный», изменился. В нем проступил металл, который он раньше замечал только у коллекторов, когда его бизнес переживал не лучшие времена.
– Что-то случилось? Мама опять звонила? – он попытался обнять ее за талию, но Яна резко отступила к кухонному столу, на котором уже лежал тот самый конверт.
– Твоя мать может звонить хоть в рельсу. Речь о нас. Точнее, о тебе. Илья, я устала играть в эту благотворительность.
– Какую благотворительность, Яна? О чем ты? – он недоуменно заулыбался, все еще принимая это за странную шутку.
Яна достала из конверта лист с гербовой печатью и медленно, с наслаждением, расправила его на столешнице.
– Помнишь, как ты пел мне дифирамбы в роддоме? Как клялся, что для сына и для меня ничего не пожалеешь? Вот, я помогла тебе сдержать слово. Доля выделена. Росреестр все оформил. Теперь я здесь – полноценная хозяйка.
Илья нахмурился, вглядываясь в строчки документа. Его пальцы, все еще хранившие тепло детской ладошки, мелко задрожали.
– Да, я сам подписал дарственную на долю... Мы же семья, Яна. Я хотел, чтобы ты чувствовала себя уверенно. Но зачем ты сейчас это так преподносишь? Будто это какая-то сделка...
– Потому что это и была сделка, Илюша. Только ты был в ней товаром, а не партнером.
Она сделала шаг к нему, и в ее серых глазах Илья не увидел ни капли той любви, за которую платил последние два года – ипотекой, подарками и бесконечным терпением.
– Егорка спит? Вот и хорошо. Собирай вещи, Илья. Свою долю я тебе выплачивать не буду – у меня на счету как раз накопилась нужная сумма из твоих же «премий», которые ты мне на хозяйство давал. А завтра здесь будет другой человек. Тот, от кого я на самом деле родила этого ребенка.
Мир Ильи качнулся. Он схватился за край стола, чувствуя, как в груди разливается липкий холод.
– Что ты несешь?.. Чей это ребенок?
Яна расхохоталась. Этот звук, звонкий и пустой, заполнил тихую кухню, разбиваясь о кафельные стены.
– – Твой сын нам не родной! – хохотала жена, пока Илья пытался удержаться на ногах. – Николай – вот его отец. Коля, которого ты считал просто моим «дальним родственником из провинции». Мы все это время смеялись над тем, как ты усердно меняешь подгузники чужому наследнику.
– Убирайся, – прошептал Илья, но голос предал его, сорвавшись на хрип.
– Нет, дорогой. Это ты убирайся. Прямо сейчас. Ключи на стол. А завтра придет мой адвокат.
В этот момент в прихожей раздался настойчивый звонок. Илья, шатаясь, пошел открывать, надеясь, что это кошмар. Но на пороге стояла его мать, Галина Сергеевна, с темным лицом и папкой в руках.
– Не торопись, Яночка, – глухо сказала свекровь, проходя в квартиру. – Я тут тоже из одной лаборатории заходила. Курьера ждать не стала.
Яна замерла, ее смех оборвался на самой высокой ноте.
Она медленно повернулась к свекрови. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие, но она привычно замаскировала его маской ледяного пренебрежения.
– Галина Сергеевна, вы как всегда вовремя. Пришли поплакать над судьбой сына-неудачника? Опоздали, – Яна кивнула на выписку из Росреестра. – Здесь теперь все по закону.
Галина Сергеевна даже не взглянула на бумагу. Она подошла к сыну, который все еще стоял, вцепившись в косяк двери, и положила сухую ладонь ему на плечо. Илья выглядел как человек, переживший контузию: взгляд расфокусирован, дыхание тяжелое, со свистом.
– Погоди, Илюша. Не все по закону, где совесть не ночевала, – свекровь обернулась к невестке. – Ты, Яночка, девочка бойкая, да только жадность твою осторожность перевесила.
Свекровь положила на стол свою папку. Сверху лежал лист с результатами генетической экспертизы.
– Думаешь, я слепая? – голос Галины Сергеевны стал жестким. – У нас в роду все серые глаза имеют, а Егорка – черноглазый, как уголь. И черты лица... не наши. Я волоски с его расчески взяла еще месяц назад. Вот, посмотри. Вероятность отцовства Ильи – ноль процентов.
Яна звонко щелкнула зажигалкой, прикуривая тонкую сигарету прямо на кухне, хотя раньше Илья ей этого категорически не позволял.
– И что? – она выпустила облако дыма в лицо старухе. – Кому ты это предъявишь? В свидетельстве о рождении записан Илья. По закону он – отец. И долю он мне выделил добровольно. Подарил. А дарственную, дорогая моя, оспорить почти невозможно. Так что забирайте свои бумажки и идите... на выход. Оба.
Илья наконец обрел голос. Он шагнул к жене, и та на секунду отшатнулась, увидев в его глазах не привычную покорность, а пугающую пустоту.
– Ты знала... Ты с самого начала знала, что я не отец, и тянула из меня жилы. Ремонт, машина тебе, теперь доля... Ты ведь даже не любила его, Николая своего. Тебе просто нужны были стены.
– Любила, не любила – какая разница? – огрызнулась Яна. – Коля хотя бы мужчина, а не бесхребетное существо, которое заглядывает в рот жене. Да, я все рассчитала. И я победила. Илья, ты – никто в этой квартире. Завтра я поменяю замки.
– Ошибаешься, – Галина Сергеевна достала из папки еще один документ, старый, пожелтевший по краям. – Эта квартира, Яночка, была приватизирована еще моим отцом, тем самым профессором. И когда Илюша становился собственником, он подписывал обязательство... Но дело даже не в этом.
Свекровь посмотрела на Яну с какой-то пугающей жалостью.
– Ты ведь долю оформила, используя как предлог рождение ребенка и материнский капитал? Илья мне рассказывал, как ты его донимала, что «ребеночку нужны гарантии».
– Ну и что? – Яна нервно дернула плечом.
– А то, милая, что введение в заблуждение при совершении сделки дарения – это раз. А использование средств господдержки на основании ложных данных об отцовстве – это уже пахнет уголовным делом о мошенничестве. Я вчера была у хорошего адвоката. Если мы докажем, что ты знала о подлоге и сознательно манипулировала Игорем... то есть Ильей, чтобы завладеть имуществом, твоя выписка превратится в обычную туалетную бумагу.
Яна почувствовала, как ладони стали липкими. Она посмотрела на Илью, ожидая увидеть там тень прежней слабости, но муж смотрел на нее как на насекомое.
– Я не буду с тобой судиться годами, Яна, – тихо сказал он. – Мама права. Я подаю заявление на оспаривание отцовства и на аннулирование дарственной по факту мошенничества. А еще... Николай звонил мне сегодня утром.
Яна вздрогнула. Окурок обжег пальцы.
– Что? – выдохнула она.
– Твой Коля очень не хочет в тюрьму за соучастие в твоих махинациях. Оказывается, он задолжал крупную сумму серьезным людям и надеялся, что ты «выкупишь» его из этих долгов после продажи доли. Когда я намекнул ему, что вместо денег ты получишь срок... он очень быстро согласился подтвердить, что ты сама все это придумала. Он сейчас внизу, в машине. Ждет, когда ты выйдешь.
Яна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Николай? Ее Коля, ради которого она два года врала, выкручивалась и терпела постылого мужа, предал ее первым же?
– Ты блефуешь, – прошипела она, но голос дрогнул.
В этот момент телефон Яны, лежащий на столе, засветился. Сообщение от Николая: «Прости, малая. Илья прав, мне проблемы не нужны. Разбирайся сама. Я уезжаю в Питер».
В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Слышно было только, как в кроватке за стеной завозился и всхлипнул Егорка. Ребенок, который стал разменной монетой в этой грязной игре.
– Пять минут на сборы, Яна, – Илья открыл входную дверь. – Только личные вещи. Ребенок остается здесь, пока опека не решит, с кем ему лучше. Но, думаю, мать-мошенница им не очень понравится.
Яна бросилась к нему, пытаясь вцепиться ногтями в лицо, но Илья перехватил ее руки.
– Не смей, – отчеканил он. – Уходи, пока я не вызвал полицию.
Яна стояла посреди гостиной, глядя на раскрытый чемодан. Руки, еще утром уверенно сжимавшие документ из Росреестра, теперь дрожали так, что она никак не могла попасть собачкой молнии в пазы. Вещи летели в кучу: шелковые комбинации, дорогие кремы, брендовые туфли. Все то, что она считала своими трофеями в этой войне за «красивую жизнь».
– Илья, ты совершаешь ошибку, – она попыталась вернуть голосу прежнюю властную хрипотцу, не оборачиваясь. – Ты не сможешь один с ребенком. Он привык ко мне. Ты же любишь его, какой бы он ни был.
Илья стоял у окна, заложив руки за спину. Он не смотрел на жену. Его взгляд был прикован к детской кроватке, где Егорка, устав плакать, затих, посасывая кулачок.
– Я люблю его, Яна. Именно поэтому я защищу его от тебя. От твоих планов, от твоего Коли, от твоей лжи. А насчет «один»... у него есть бабушка, которая, в отличие от тебя, не видит в нем инструмент для шантажа.
Галина Сергеевна вышла из кухни, держа в руках стакан воды. Она молча поставила его на стол рядом с чемоданом Яны.
– Пей, – коротко бросила свекровь. – Тебе еще предстоит долгий разговор с адвокатом. И запомни: мы подаем иск не просто на развод, а на признание всей этой твоей махинации с долей недействительной. Документы о том, что ты знала о реальном отце и скрывала это ради корысти, уже в папке.
Яна резко захлопнула чемодан. Она понимала: Николай слился. Квартира, которая казалась уже почти ее, ускользала, превращаясь в призрачный дым. Но самое страшное было не это. Впервые за годы она увидела в глазах Ильи не обожание, а брезгливость. Такую, с какой смотрят на липкую грязь на подошве.
– Подавись этой квартирой, – прошипела Яна, хватая сумку. – Ты думаешь, ты победил? Ты остался с чужим ребенком подмышкой и сумасшедшей мамашей. А я молодая, я найду себе того, кто не будет считать копейки.
Она вышла, громко стуча каблуками по паркету, который еще вчера планировала заменить на итальянский мрамор. В подъезде было холодно и пахло сыростью. На улице она оглянулась на окна третьего этажа. Там горел уютный желтый свет. Илья задернул шторы, окончательно вычеркивая ее из своей жизни.
Яна достала телефон и в десятый раз набрала номер Николая.
– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – равнодушно ответил автоответчик.
Она побрела к остановке, волоча за собой тяжелый чемодан. Ветер трепал ее пепельно-русые волосы, а серые глаза, еще утром искрившиеся торжеством, теперь казались мутными и старыми.
***
Яна смотрела на свое отражение в темном стекле автобусной остановки и не узнавала себя. Еще вчера она видела в зеркале победительницу, женщину, которая смогла обвести вокруг пальца всех, кто считал ее «простой девчонкой». Ей казалось, что мир – это шахматная доска, где она – королева, а Илья – всего лишь пешка, которую можно пожертвовать ради выгодной позиции.
Только сейчас, в липких сумерках чужого двора, до нее начало доходить: королевой она была только в воображении Ильи. Как только исчезла его любовь, исчез и ее трон. Она осталась у разбитого корыта не потому, что Илья стал сильнее, а потому, что ее собственная правда оказалась гнилой насквозь. Самое горькое было не в потере квартиры, а в осознании, что даже Николай, ради которого она разрушила все, оценил ее верность ровно в ту сумму, которую Илья мог бы выплатить за долю.
Она была не игроком. Она была просто инструментом, который выбросили за ненадобностью, как только он затупился.