Май начался с того, что я написала Вере посреди ночи.
Не планировала. Не думала. Просто проснулась в три часа от детского плача — Лёва кричал во сне, размахивал руками. Я вскочила, побежала к нему. Кошмар. Я гладила его по спине, шептала: "Тише, мама рядом", пока он не успокоился и не уснул снова.
Вернулась в постель. Максим даже не пошевелился. Спал на боку, отвернувшись тихо-тихо.
Он не услышал.
Или услышал, но не счёл нужным встать.
Я лежала в темноте, смотрела в потолок, и мысли закрутились как вихрь. О том, что я всегда одна встаю к детям ночью. О том, что Максим может спать сквозь плач, сквозь мои шаги, сквозь всё. О том, что завтра снова день сурка: подъём, завтрак, сад, школа, офис, ужин, сон.
И вдруг стало нечем дышать.
Я встала, пошла на кухню. Включила свет — резкий, больно ударил по глазам. Села за стол, налила воды из графина. Вода была тёплая, неприятная. За окном темнота, только фонарь внизу светил жёлтым мутным светом.
Достала телефон. Написала:
"Вера, простите, что ночью. Не спится. Сын кричал во сне, я укладывала его. Муж не проснулся. Или не захотел просыпаться — не знаю, что хуже.
Думаю о том, что мне 38, а я не знаю, кто я. Не как 'мама Даши и Лёвы', не 'жена Максима', не 'сотрудник отдела маркетинга'. А просто я.
Пытаюсь вспомнить, какой я была до всего этого. До брака, до детей, до карьеры. И не могу. Как будто той Анны не существовало. Или она умерла, а я даже не заметила когда.
Это нормально? Терять себя вот так? Незаметно?"
Отправила и положила телефон экраном вниз. Зачем пишу ей это? Среди ночи? Она спит наверняка.
Но через пять минут пришёл ответ:
"Анна, я не сплю. Тоже ночь, тоже мысли.
Это не нормально. Но это частое. Знаете, сколько женщин теряют себя в ролях? Миллионы. Нас учат быть 'хорошими': хорошей женой, матерью, дочерью, сотрудницей. А кто учит быть собой?
Та Анна не умерла. Она спряталась. Глубоко. Под слоями 'надо' и 'должна'. Но она там. И если вы спрашиваете себя 'кто я?' — значит, начали искать. Это и есть первый шаг к возвращению.
Дышите. Вы не одна в этом.
Вера"
Я читала и плакала. Тихо. Беззвучно. Чтобы не разбудить Максима.
Не одна.
Благодаря Вере, на время, я переставала чувствовать себя одинокой себя одинокой.
* * *
Утром за завтраком Максим спросил:
— Ты чего такая помятая?
Я наливала детям сок, не поднимая глаз:
— Лёва ночью плакал. Долго укладывала.
— А, — он кивнул, уткнувшись в телефон. — Ничего серьёзного?
— Кошмар приснился.
— Понятно.
Он допил кофе, встал:
— Ладно, поехал. Вечером поздно буду, совещание.
— Угу.
Поцеловал меня в макушку — дежурный поцелуй — и ушёл.
Даша ковыряла кашу вилкой:
— Мам, а почему папа не спросил, что Лёве приснилось?
— Он торопился, солнце.
— Он всегда торопится.
Я посмотрела на дочь. Девять лет, а уже видит. Понимает.
Лёва болтал ногами под столом, размазывал кашу по тарелке. Шесть лет. Тихий, задумчивый. Он не жаловался на кошмар, хотя проснулся в слезах.
Я подсела к нему, обняла:
— Лёв, тебе лучше?
Он кивнул, прижался.
— Что приснилось?
— Монстр.
— Большой?
— Огромный. Но ты прогнала его.
Я поцеловала его в макушку. Пахло детским шампунем и сном.
— Всегда прогоню.
Он улыбнулся и вернулся к каше.
Даша смотрела на нас:
— Мам, а мы сегодня куда-нибудь пойдём? В кино? Или в парк?
— Даш, у меня работа.
— Но ты же можешь уйти пораньше? Ну пожалуйста!
Я посмотрела на её лицо. Надежда в глазах. Она хотела внимания. Не подарков, не развлечений. Просто меня.
— Хорошо, — сказала я. — Сегодня уйду пораньше. Пойдём в парк. Покормим уток.
— Ура! — Даша подпрыгнула. — Лёв, слышал? Мы идём кормить уток!
Лёва улыбнулся — редкая, застенчивая улыбка.
И что-то внутри меня потеплело.
* * *
Мы с Верой начали писать чаще. Почти каждый день. Короткие письма утром ("Доброе утро, как спалось?"), длинные — вечером, когда дети засыпали, а Максим уходил в свой мир телевизора и рабочих отчётов.
Я рассказывала Вере о том, о чём молчала годами.
Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, написала:
"Вера, признаюсь в чём-то постыдном. Люблю своих детей. Но ненавижу себя за то, что иногда фантазирую о жизни без них. Всего на день. Просто побыть одной. Это ужасно, правда? Какая я мать..."
Отправила и закрыла глаза. Сказала вслух то, что считала постыдным. То, что не скажешь подруге (осудит), маме (упрекнёт), мужу (не поймёт).
Вера ответила быстро:
"Это не ужасно. Ужасно — притворяться, что ты святая. Материнство — не призвание для всех, это работа. Тяжёлая. И имеешь право уставать.
Знаете, что самое токсичное в нашей культуре? Миф о 'материнском инстинкте', который якобы делает всё лёгким и радостным. Как будто если тебе трудно — ты бракованная. Но это ложь, Анна. Вы не бракованная. Вы человек. Усталый, перегруженный, но живой."
Я читала её слова и дышала глубже.
Спасибо.
Спасибо за то, что не осудила. За то, что сказала: ты имеешь право.
* * *
Вечером в пятницу я сдержала обещание — ушла с работы в четыре. Забрала детей из продлёнки и садика, и мы поехали в парк.
Май был тёплый, почти летний. Деревья зелёные, яркие. Трава пахла свежестью, где-то вдалеке кто-то жарил шашлыки — дым стоял сизый, с запахом костра. Утки плавали у берега пруда, важные, громко крякали, выпрашивая еду.
Даша бежала впереди с пакетом хлеба, Лёва держал меня за руку.
— Мам, смотри, их так много! — Даша кидала крошки, утки налетали гурьбой.
Лёва стоял рядом со мной, серьёзный:
— А им не вредно хлеб?
— Немножко можно, — ответила я.
— А если много?
— Тогда вредно.
Он кивнул, задумался. Потом осторожно бросил маленький кусочек одной утке, которая стояла в стороне.
— Эта грустная, — объяснил он. — Ей тоже надо.
Я присела рядом с ним, обняла:
— Ты добрый, Лёвушка.
Он прижался ко мне, и я почувствовала: вот оно. Счастье. Простое. Здесь. В этом моменте.
Даша смеялась, гоняясь за утками. Лёва кидал хлеб, сосредоточенно. Солнце светило сквозь листву, тёплое, мягкое. Ветер шевелил мои волосы.
Я люблю их.
Люблю так сильно, что иногда больно.
Но...
Но этого мало. Любви недостаточно, чтобы раствориться в материнстве полностью. Недостаточно, чтобы забыть себя.
Я смотрела на детей и понимала: они счастливы сейчас. Не потому что я идеальная мать. А потому что я здесь. С ними. Настоящая.
Не раздёрганная между работой, домом, мужем. Не уставшая до бессилья. А просто — здесь.
И мне хорошо.
Но таких моментов мало. Слишком мало.
Потому что у меня нет ресурса. Я опустошена. Выжата.
Как наполнить себя, чтобы было что давать?
Я написала об этом Вере вечером:
"Сегодня ходили в парк с детьми. Кормили уток. Было хорошо. Я видела, как они счастливы. И я тоже была счастлива. Настоящая. Не из-под палки.
Но поняла: таких моментов мало, потому что у меня нет сил. Я выгорела. Как свеча, которую жгли с двух концов.
Чтобы быть хорошей матерью, мне нужно сначала стать собой. Наполниться. Найти ресурс.
Но как? Если вся жизнь — это отдавать?"
Вера ответила:
"Анна, вы сами ответили на свой вопрос. Начинать нужно с себя.
Не эгоизм — заботиться о себе. Это необходимость. Пустой кувшин не напоит других. Вы не можете давать, когда внутри пусто.
Найдите время для себя. Хотя бы час в день. Не для детей. Не для мужа. Для себя. Читайте. Гуляйте. Пишите мне. Дышите.
Восстанавливайте себя. По кусочкам. Медленно. Но начните.
Потому что та Анна, которая счастлива в парке с детьми, — это настоящая вы. И ей нужно пространство, чтобы дышать."
Я читала и кивала.
Да.
Начинать нужно с себя.
Но как объяснить это Максиму? Маме? Всем, кто привык, что я жертвую собой?
* * *
В конце мая Вера написала о своём разводе. Длинное письмо, пришло вечером. Я лежала в кровати, Максим дремал рядом, я читала с телефона.
"Анна, хочу рассказать вам то, о чём молчала. Про развод.
Мы были женаты восемь лет. Я думала — счастливо. Он работал, строил карьеру, я поддерживала: готовила, принимала его коллег, была 'идеальной женой'. Детей не было — не получалось. Это стало трещиной между нами. Он хотел наследника. Я проходила лечение, процедуры, надежды и разочарования.
А потом он сказал: 'Ты стала другой. Грустной. Ты больше не та девушка, на которой я женился'.
Я попыталась измениться обратно. Улыбаться больше. Быть весёлой. Но это было как натягивать маску. Под ней я задыхалась.
Мы развелись. Он быстро нашёл другую — молодую, весёлую, без 'багажа'. Через год у них родился ребёнок.
Знаете, что я почувствовала? Облегчение. Не боль, не зависть. Облегчение от того, что больше не нужно быть 'той девушкой'. Что могу быть собой.
Первый год после развода был адом. Одиночество, вопросы 'что со мной не так?', бессонные ночи. Но потом... потом я начала слышать себя. Свои желания. Свои мысли. Не его. Свои.
И поняла: я не умерла без него. Я ожила.
Пишу вам это, потому что вижу в ваших письмах то же, что было во мне тогда. Страх признать, что живёшь не свою жизнь. Что роли задушили настоящую тебя.
Не знаю, что вы решите делать с этим знанием. Но знаю точно: игнорировать его не получится. Однажды услышав свой голос, его уже не заглушишь.
Вера"
Я дочитала и не могла пошевелиться.
Однажды услышав свой голос, его уже не заглушишь.
Я услышала.
Месяц назад, два, три — когда письма начались. Я услышала этот тихий голос внутри: "Ты несчастлива. Ты живёшь не своей жизнью".
И с каждым днём он звучал громче.
* * *
Июнь принёс конец учебного года и начало летних каникул.
Максим объявил за завтраком:
— Мама приглашает на дачу. На всё лето.
Я замерла с кружкой кофе в руке:
— Всё лето?
— Ну, хотя бы июнь. Детям полезно. Свежий воздух, речка.
— А ты?
— Я на выходные буду приезжать. Работа же.
Конечно. Работа.
Он уедет в город, в тишину и свободу. А я застряну на даче с его матерью, двумя детьми и комарами.
— Не хочу, — сказала я.
Максим посмотрел на меня с удивлением:
— Почему?
— Просто не хочу. Может, моя мама возьмёт внуков на лето?
— Твоя мама работает ещё. Не до внуков ей.
— А твоя на пенсии и тоже не берёт их к себе без меня.
— Ань, ну какая разница? Детям нужно лето на природе. Ты же сама хотела, чтобы они больше на воздухе были.
— Тогда поезжай с ними сам.
— Я работаю.
— Я тоже работаю.
— Ты можешь взять отпуск.
— Ты тоже можешь.
Мы смотрели друг на друга. Первый раз за долгое время я не уступила.
Максим вздохнул:
— Хорошо. Две недели. Только июнь. Договорились?
Я кивнула.
Две недели. Терпимо.
Но внутри закипало: почему я должна жертвовать отпуском? Почему моя работа менее важна? Почему я всегда та, кто уступает?
* * *
Дача свекрови была именно такой, как я помнила: старый деревянный дом, выкрашенный в бледно-голубой цвет, краска облупилась местами. Скрипучие половицы в прихожей. Запах сырости, старых яблок из погреба и чего-то затхлого, что въелось в стены за десятилетия.
Огород — гряды с огурцами, помидорами, морковью — всё требовало прополки. Речка в километре — водить детей туда и обратно под палящим солнцем. Комары жужжали с вечера до утра, несмотря на фумигаторы. Жара стояла липкая, душная.
И свекровь.
Тамара Ивановна. 65 лет. Седые волосы, собранные в тугой пучок. Железная хватка. Мнение на любую тему.
— Анечка, ты похудела, — первое, что она сказала, когда мы приехали, окинув меня взглядом с ног до головы. — Плохо выглядишь. Надо кормить себя лучше.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
— Дети бледные. В городе совсем здоровье теряют. Вот здесь подышат, окрепнут. Я им парного молока куплю у соседки.
Даша и Лёва уже побежали к речке, визжа от радости. Я осталась разбирать вещи.
Максим помог донести сумки до порога и сразу:
— Ладно, мам, я поехал. Работа.
— Езжай, сынок. Мы тут справимся.
Он чмокнул меня в щёку:
— Звони, если что.
И уехал.
Я стояла у окна, смотрела на пыль от машины, поднимающуюся над дорогой, и внутри всё сжалось.
Он свободен. А я в ловушке.
* * *
Две недели на даче тянулись как месяц.
Свекровь учила меня готовить ("Не так режешь огурцы, Аня, по диагонали надо"), воспитывать детей ("Даша совсем от рук отбилась, нужна строгость, а ты её балуешь"), жить вообще ("В твои годы я уже троих родила, а ты с двумя не справляешься").
Я кивала. Молчала. Варила борщ по её рецепту, хоть терпеть его не могла — свёкла разварилась в кашу, капуста жёсткая.
Но вечерами, когда все спали, я сидела на крыльце. Доски тёплые под ногами, ещё хранили дневное тепло. Небо чёрное, усыпанное звёздами — таких в городе не увидишь. Сверчки трещали в траве. Где-то вдалеке лаяла собака.
Я открывала почту и писала Вере.
О мелочах. О том, как Лёва поймал лягушку в речке, держал её в ладонях, смотрел с восторгом, пока она не выпрыгнула. Как Даша научилась плавать без круга, гордая, кричала: "Мам, смотри!" Как я встала в пять утра, чтобы побыть одна хоть полчаса, сидела на крыльце с кофе, слушала тишину.
О важном. О том, как задыхаюсь в этой жизни. Как устала соответствовать. Как мечтаю сбежать.
И Вера отвечала. Каждый вечер. Как будто ждала моих писем.
* * *
Максим приезжал на выходные.
Привозил продукты — пакеты с молоком, хлебом, колбасой. Играл с детьми пару часов: кидал мяч Даше, строил с Лёвой башню из песка. Ужинал с мамой за большим столом на веранде — она кормила его котлетами, расспрашивала про работу. Спал со мной в маленькой комнате наверху, где пахло пылью и старыми одеялами.
И уезжал в воскресенье вечером.
Каждый раз я провожала его взглядом и чувствовала: облегчение.
Мне легче без него.
Это пугало и одновременно прояснялось что-то важное: проблема не в даче. Не в свекрови. Не в детях.
Проблема в том, что я не хочу быть с мужем. Я задыхаюсь.
* * *
Однажды вечером, после очередного его отъезда, я писала Вере, сидя на крыльце. Комары жужжали, пахло вечерней прохладой и дымом от соседского костра.
"Вера, я поняла что-то страшное. Мне легче без мужа. Не просто 'легче дышать', а именно... лучше. Спокойнее. Я не скучаю по нему. Совсем.
Когда он приезжает, я чувствую раздражение. Когда уезжает — облегчение.
Это конец, да? Если так чувствуешь к человеку, с которым 12 лет?"
Вера не отвечала долго. Час. Два.
Я уже легла спать, когда пришло письмо:
"Анна, это не обязательно конец. Но это сигнал.
Сигнал, что отношения больны. Что вы отдалились настолько, что присутствие друг друга стало тяжестью.
Вопрос — можно ли это вылечить? Хотите ли вы лечить?
Потому что лечить отношения можно только вдвоём. Если один хочет, а другой даже не видит проблемы — это бег на месте.
Вы говорили с ним? Честно. О том, что чувствуете?"
Говорила ли я?
Нет.
Я намекала. Жаловалась. Молчала обиженно.
Но сказать прямо: "Максим, я несчастлива в нашем браке" — не говорила.
Боялась.
* * *
Вернулись с дачи в конце июня.
Квартира встретила тишиной и пылью. Максим не убирался две недели — это было видно сразу. Грязная посуда в раковине, тарелки с засохшими остатками еды. Носки на полу в спальне. На столе пустая коробка из-под пиццы, крошки, жирные пятна.
Я молча начала убирать. Открыла окно — воздух спёртый, душный. Включила воду, стала мыть посуду. Тарелки скользкие от застывшего жира.
Он вышел из спальни, зевая:
— А, приехали. Как дача?
— Нормально.
— Дети загорели. Хорошо выглядят.
— Угу.
Он посмотрел на меня:
— Ты злишься?
— Нет.
— Ань, ну что такое? Я работал. Не до уборки было.
Я остановилась с тряпкой в руке. Повернулась к нему:
— Максим, а ты думал обо мне эти две недели?
— Что? Конечно думал.
— О чём именно?
Он растерялся:
— Ну... как вы там. Дети.
— А обо мне? Как я себя чувствую. О чём думаю. Чего хочу?
— Ань, какие странные вопросы. У тебя всё нормально?
У меня всё нормально.
Вот и ответ.
Ему не приходит в голову, что у меня может быть не нормально. Что я могу чувствовать. Хотеть. Страдать.
Я функция. Стабильная. Предсказуемая. Удобная.
Я сделала глубокий вдох:
— Максим. Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Он нахмурился:
— О чём?
— О нас. О том, что происходит. Или не происходит.
— Ань, я устал с дороги, тоже недавно только приехал. Может, потом?
— Когда потом? Ты всегда устал. Всегда занят. Всегда потом.
Он вздохнул, сел за стол:
— Хорошо. Говори.
Я села напротив. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки под столом.
— Максим, ты... ты счастлив? С нами? Со мной?
Он посмотрел на меня с недоумением:
— Конечно. А что?
— Правда?
— Ань, какие вопросы? У нас всё хорошо. Дети, работа, квартира. Нормальная семья.
— Нормальная, — я повторила. — А ты чувствуешь что-то? Ко мне?
— Что я должен чувствовать? — он искренне не понимал.
— Любовь. Интерес. Желание быть рядом.
Он пожал плечами:
— Мы женаты двенадцать лет, Ань. Это уже не влюблённость, как в начале. Это семья. Быт. Это нормально.
— Нормально, — я снова повторила за ним.
— Да. Все так живут. Работают, растят детей, устают. У всех так. Что ты хочешь-то?
Что я хочу?
Я хочу, чтобы ты видел меня. Спрашивал, как я себя чувствую. Обнимал просто так, без повода. Интересовался моими мыслями, мечтами, страхами.
Я хочу быть не функцией, а человеком. Женой. Любимой.
Но я поняла: он не понимает.
Для него всё нормально. Работа-дом-дети-сон. Стабильность. Предсказуемость.
Он доволен.
А я задыхаюсь.
— Ничего, — сказала я тихо. — Забудь.
Я встала, вернулась к мытью посуды.
Максим посидел ещё минуту, потом ушёл в комнату. Включил телевизор.
Разговор окончен.
Я стояла у раковины, и слёзы капали в мыльную воду.
Он не видит проблемы.
Для него мы — нормальная семья.
А я умираю внутри.
* * *
Июль начался с того, что я поняла: жду писем Веры больше, чем возвращения Максима.
Он уехал в очередную командировку. Неделя. Питер.
Я проводила его без сожаления. Даже с облегчением — наконец-то тишина. И весь вечер провела, переписываясь с Верой.
Она написала утром:
"Анна, читаю 'Сто лет одиночества' Маркеса. В третий раз. Каждый раз открываю что-то новое. Сейчас зацепила фраза: 'Многие годы спустя, стоя у стены перед расстрельной командой, полковник Аурелиано Буэндиа должен был вспомнить тот далёкий вечер...'
Знаете, о чём я подумала? О том, что мы все стоим перед своими 'стенами'. И в последний момент вспоминаем не достижения. Не деньги. А моменты. Когда были живыми.
Вы читали Маркеса?"
Я улыбнулась. Ответила:
"Читала давно. В университете. Помню только, что запуталась в именах — все Аурелиано. Но эта фраза... да. Она про главное.
А я сейчас перечитываю 'Анну Каренину'. Вы как-то писали о ней. И я поняла: мне нужно перечитать. По-другому смотрю теперь.
Раньше осуждала Анну. Думала: как можно бросить всё? А сейчас... сейчас понимаю её. Страшно понимаю."
Вера ответила через полчаса:
"Толстой гениален тем, что каждый возраст читает его героев по-своему. В двадцать Анна — безумная женщина, разрушившая семью. В тридцать — жертва общества. В сорок — человек, который пытался быть собой.
Знаете, какая фраза меня сейчас цепляет у Толстого? 'Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему'.
А я думаю: а правда ли счастливые похожи? Или просто мы не видим их внутреннюю боль, потому что они молчат?"
Я читала и кивала экрану.
"Да, — написала я. — Мы все молчим. Улыбаемся на фото. Пишем в соцсетях про счастливые будни. А внутри...
Внутри можем быть одинокими. Даже рядом с семьёй."
Мы переписывались до ночи. Обсуждали книги. Фильм, который она порекомендовала ("Перед рассветом" — про двух незнакомцев, которые встретились в поезде и проговорили всю ночь). Её работу — она переводила роман французского автора, делилась цитатами:
"Анна, вот слушайте, какая красота: 'Одиночество — это не отсутствие людей рядом. Это отсутствие того, кто слышит'.
Переводила и думала о вас. О нас. О том, что мы нашли друг друга случайно. И услышали."
Я читала её письма и улыбалась. Чувствовала тепло. Интерес. Связь.
То, чего не чувствовала с мужем.
И тогда что-то щёлкнуло в голове.
Вера стала ближе Максима.
Незнакомка, которую я никогда не видела, с которой обменялась сотнями писем за полгода, — она знала меня лучше, чем человек, с которым я прожила 12 лет.
Это было неправильно.
Или правильно?
* * *
Я написала Вере однажды вечером, когда Максим всё ещё был в командировке:
"Вера, признаюсь в чём-то. Ваши письма стали для меня... важнее, чем разговоры с мужем. Я жду их. Улыбаюсь телефону, когда вижу уведомление. И понимаю, что это странно. Ненормально.
Мы даже не знакомы по-настоящему. А я чувствую вас ближе, чем его.
Что со мной не так?"
Отправила и испугалась. Слишком честно. Слишком... интимно?
Вера ответила не сразу. Прошёл час.
Я уже пожалела, что написала, когда пришло письмо:
"Анна, со мной то же самое.
Я тоже жду ваших писем. Проверяю почту чаще, чем нужно. Улыбаюсь, когда вижу ваше имя.
И знаете почему? Потому что в письмах мы настоящие. Без масок. Без ролей. Просто две женщины, которые устали притворяться.
Это не странно. Это... редкость. Встретить человека, с которым можно быть собой.
Не важно, знакомы мы 'по-настоящему' или нет. Важно, что слышим друг друга.
А то, что вы чувствуете меня ближе мужа, — это не про меня. Это про ваш брак. Про то, что там нет близости. Настоящей. Эмоциональной.
Физически вы рядом. Но далеки, как звёзды.
И это больно осознавать, я понимаю.
Вера"
Я читала и плакала.
Она права.
Мы с Максимом далеки, как звёзды.
* * *
В конце июля я сидела на балконе вечером. Закат догорал за домами — небо розовое, потом оранжевое, потом фиолетовое. Город шумел внизу: машины, голоса, чья-то музыка из открытого окна.
Дети играли в комнате — слышала их смех. Максим вернулся из командировки, сидел за ноутбуком на кухне. Стук клавиш. Он даже не подошел поздороваться толком.
Я держала телефон в руках и набирала письмо Вере.
Долго. Удаляла. Писала снова.
Наконец набрала:
"Вера, хочу признаться. Я жду ваших писем больше, чем возвращения мужа. Боюсь, что однажды открою почту, а вашего письма не будет. И не будет завтра. И послезавтра. Что вы просто исчезнете, и я останусь одна с этой пустотой.
Это не нормально, я знаю. Но это правда.
Вы стали тем человеком, с которым я могу быть собой.
Спасибо, что вы есть. Спасибо, что слышите.
Анна"
Палец завис над кнопкой "Отправить".
Это слишком откровенно. Слишком... опасно?
Я признаюсь, что незнакомка стала мне важнее мужа.
Что переписка — это всё, что держит меня.
Что я зависима от её слов.
Это уже не нормально.
Но я не могу остановиться.
Я посмотрела на экран. Потом на Максима за стеклом балконной двери. Он сидел, уткнувшись в ноутбук. Даже не заметил, что я вышла.
А Вера заметит. Ответит. Услышит.
Я сделала глубокий вдох.
И нажала "Отправить".
Продолжение следует...
❀ Рассказ: «Письма незнакомке» – Глава 3
Подпишитесь на мой канал чтобы узнать продолжение и другие интересные истории
Ваш лайк и комментарий - лучшая награда для меня 💖
Автор Саша Грек