Аня пела всегда. Сначала на табуретке перед воображаемыми зрителями в детской, потом на утренниках — её всегда ставили в первый ряд, её звонкий, чистый голосок выводил самые сложные партии. Сцену она обожала: этот миг перед выходом, дрожь в животе, а потом — полёт, когда песня уносила тебя далеко-далеко от всех проблем.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aX4M73djTjfGkfQw
В восемь лет Евгения Семёновна, тайком от мужа, устроила её в музыкальную школу. Это был их с мамой маленький секрет. Анна училась с жадностью, ловила каждое слово преподавательницы, которая только ахала от её природного слуха и диапазона. А через год, на отчётном концерте, Анне вручили первую в её жизни грамоту — «За яркий артистизм». Девочка, распираемая от гордости, решила, что папа, такой строгий и важный, наконец-то оценит её успех. Она прибежала домой и, не дожидаясь, пока он снимет пальто, показала ему хрустящий листок с золотым тиснением.
— Папа, смотри! Мне грамоту дали!
Степан Игнатьевич взял бумагу, медленно прочитал. Лицо его налилось густой краской.
— Какая ещё грамота? Какая музыкальная школа? — его голос прогремел, как удар грома. Анна отпрянула. — Кто тебе разрешил? Кто? Никаких музыкальных школ! Поняла?
— Но папочка… — у неё сразу подступили слёзы.
— Я сказал — нечего страдать ерундой! Певичкой при ресторане захотела стать? Или на большой сцене в одних трусах выступать? Нет! Будешь получать нормальную, человеческую профессию! Инженер, врач, бухгалтер — что угодно! А про своё пение забудешь. Раз и навсегда. Ясно? Ишь, чего удумала – срамотой всякой заниматься.
На следующее утро Евгения Семёновна, бледная, с покрасневшими глазами, отвела Анну в школу, но не в общеобразовательную, а в музыкальную — забрать документы. Преподавательница умоляла, говорила о таланте, о будущем. Мама лишь молча качала головой, избегая смотреть дочери в глаза.
— Какая же ты глупая, сама виновата! — шипела она потом на плачущую Анну уже дома, когда Степан ушёл на работу. — Предупреждала же — папе не говори! Молчи и всё!
— Я просто хотела, чтобы он порадовался за меня… — всхлипывала девочка, прижимая к груди ставшую ненужной грамоту.
И дверь в тот мир, мир музыки и сцены, захлопнулась. Наглухо. На долгие годы. Мечта была объявлена вне закона, как нечто постыдное и недостойное.
А теперь, спустя столько лет, судьба, ироничная и непредсказуемая, словно протягивала ей ту самую дверную ручку. Пусть это была не филармония, а небольшое кафе. Пусть не академическое пение, а песни для отдыхающих людей. Но это была сцена. И микрофон в её руках. И самое главное – шанс.
На следующее утро Анна позвонила по номеру с белой визитки.
— Артём Валентинович, это Анна. Я согласна работать в вашем кафе.
Первые выходные стали для Анны испытанием на прочность. Страх парализовал её перед выходом на сцену, колени подкашивались, руки холодели. Но стоило прозвучать первым аккордам вступления, как случилось чудо. Страх отступил, уступив место чему-то большему — силе самой музыки. Аня пела. Не для строгого отца, не для требовательного мужа, не для осуждающей матери. Она пела для себя. И для этих незнакомых людей в полумраке зала, чьи лица постепенно разглаживались, на чьих губах появлялись улыбки.
Её гонорары, действительно, оказались достойными. Но главное — начали появляться «чаевые». Подвыпивший, но добродушный мужчина мог попросить спеть «что-нибудь лирическое» для жены в день её рождения и оставить под салфеткой пару тысяч. Бизнесмены, отмечавшие удачную сделку, просили зажигательную песню и щедро благодарили. Анна, никогда не имевшая своих, свободных денег (сначала контроль отца, потом общий бюджет с Александром), впервые почувствовала вкус финансовой независимости.
Через месяц она смогла, со слезами благодарности, но уже с твёрдой уверенностью, покинуть гостеприимный дом Карины и снять маленькую, но свою собственную студию на окраине города. Неновая мебель, видавший виды холодильник её ничуть не смущали. Это была её территория, где никто не кричал, не требовал отчёта и не поднимал руку.
Артём Валентинович был в восторге. Посещаемость по выходным дням выросла заметно. Появились постоянные гости, «фанаты», как он в шутку их называл. Анна стала местной достопримечательностью, «звездой» кафе. Её имя появилось на табличке у входа.
Именно в этот период, набравшись решимости, она подала заявление на развод. Где-то в самой глубине души, несмотря на всё произошедшее, жила детская, наивная надежда: а вдруг Александр, получив бумаги, опомнится? Вдруг он совершит что-то невероятное, докажет, что может измениться, и она… А что она? Опять вернётся к тому, от чего бежала?
Но нет. Реакция мужа на заявление на развод была бурной, гневной, полной оскорблений и угроз. Удерживать он её не стал. Гордыня оказалась сильнее. Её надежда окончательно умерла, и на душе стало, как ни странно, спокойнее. Пусто, но спокойно.
Именно тогда в кафе появился Он.
Он начал приходить регулярно, недели через две после того, как Анна стала постоянной вокалисткой. Садился всегда за один и тот же столик в углу, у дальней колонны, откуда был идеальный вид на сцену, но сам он оставался в тени. Заказывал один бокал красного вина, салат «Цезарь» с креветками. Слушал пение Ани он внимательно, не отрываясь. Никогда не аплодировал громко, лишь слегка хлопал, когда все уже смолкали. Его внимание было сосредоточенным, почти изучающим.
Мужчине было лет тридцать пять. Одет он был без помпы, но со вкусом: тёмно-синий или бежевый свитер, чёрные брюки, хорошие часы. В нём чувствовалась спокойная, уверенная сила, которая исходила не от громких слов или жестов, а от молчаливого самоуважения. Анна заметила его сразу — такое пристальное внимание сложно не заметить. И он её смущал. Смущал тем, что смотрел не на «певичку», а прямо в неё, в Анну, будто читал между строк песен её настоящую историю.
Решился подойти он только через месяц. Подождал, пока закончится второй сет, и она, спустившись со сцены, направлялась к стойке выпить воды.
— Извините за беспокойство, — голос у него был низкий, приятного тембра. — Меня зовут Виктор. Я просто хотел сказать… Вы поёте потрясающе. Не просто красиво. А… исцеляюще. Спасибо вам.
Анна смутилась, неловко пробормотала «спасибо». Он не стал навязывать разговор, лишь кивнул и отошёл. Но с тех пор они стали иногда, совсем ненадолго, разговаривать после её выступлений. Сначала о музыке, потом — о книгах, о фильмах. Он оказался на удивление начитанным и тонким собеседником. Ни разу не спросил о личном, не пытался флиртовать. Он просто был по-настоящему заинтересован в общении с ней. И в этой ненавязчивой, безопасной близости Анна начала оттаивать.
От Карины, которая, казалось, могла выяснить всё и про всех, Аня узнала, что Виктор — успешный архитектор, в их город был переведён по работе на длительный проект. Жил один. И, по слухам, был свободен.
Их отношения развивались медленно, почти старомодно. Сначала прогулки после кафе, потом поход в кино, обед в тихом ресторанчике в будний день. Виктор был внимателен, предупредителен, уважал её границы и её прошлое, о котором она рассказала ему сама, когда почувствовала доверие. С ним она не боялась. С ним она снова начала смеяться — тихо, счастливо, по-настоящему.
Через четыре месяца Виктор получил предложение возглавить новый, масштабный проект в его родном городе, за тысячу километров отсюда.
— Я уезжаю, Аня, — сказал он ей однажды вечером, провожая её до дома. — И я хочу, чтобы ты поехала со мной.
- С тобой? – переспросила она. – Но как же…
- Как моя любимая женщина, - перебил он её. – Там у меня квартира, там мои друзья, там… там должна начаться наша с тобой жизнь, настоящая, счастливая.
Анна долго смотрела на него, на его серьёзные, искренние глаза. Она думала о кафе, об Артёме Валентиновиче, который дал ей шанс. О Карине, которая стала ей не просто подругой, а почти сестрой. О матери… И о той тюрьме, из которой она только-только выбралась. Здесь была её недавно обретённая, хрупкая свобода.
Стоит ли всё менять? Стоит ли всё бросить и уехать с ним?
Аня ответила не сразу. Она думала, копалась в своих чувствах, в своих ощущениях и желаниях. Аня поняла, что с Виктором она чувствовала не новое заточение, а союз. Партнёрство двух людей, о котором раньше только читала в книгах.
— Я поеду, — тихо сказала она.
Прощание с Кариной было горьким и светлым одновременно. Они плакали, смеялись, вспоминали институт, обещали писать и звонить каждый день.
— Я счастлива за тебя. Очень! — сквозь слёзы говорила Карина, обнимая её в последний раз на перроне. — Беги! Лети! И пой там, обязательно пой! Пусть даже не на сцене, а для себя, для него!
Артём Валентинович, узнав новость, погрустнел.
— Я понимаю, я рад за вас лично, Анна, — вздыхал он. — Но для заведения — это потеря. Такой талант… Я таких исполнителей больше не найду. Клиенты будут без вас скучать, точнее, часть из них я точно потеряю... Что ж, удерживать я вас не могу… Будьте счастливы!
Но больше всего возмущена была, конечно, Евгения Семёновна.
Узнав об отъезде дочери, она вызвала её для «серьёзного разговора» в свою квартиру.
— И как же я? На кого ты меня оставляешь? — начала Евгения Семёновна без предисловий, её голос дрожал от обиды и недовольства. — Уедешь с этим своим «красавчиком» в чужой город и забудешь дорогу назад! Я не молодею, болезни одолевают! Растила тебя, не спала ночей, вбухала в тебя всё, что имела, а в старости некому будет даже стакан воды подать! Ненормальная, сама виновата, что никак места себе найти не можешь в жизни: связалась сначала с одним мерзавцем, а теперь вообще бог знает с кем собираешься укатить за тридевять земель! Чем тебе здесь-то не живётся? Оставайся, можешь даже ко мне переехать жить.
Анна слушала. Она стояла посреди узенькой прихожей и впервые смотрела на мать не как обиженный ребёнок, а как взрослый, состоявшийся человек. Она видела перед собой не грозную владычицу её детства, а испуганную, одинокую, озлобленную женщину, которая всю жизнь боялась и теперь пыталась удержать возле себя последнее, что у неё осталось, — пусть даже цепями вины.
Язык сам готов был выговорить заученную, родовую мантру: «Мам, ты сама виновата». Но ссориться перед отъездом не хотелось. Анна сделала глубокий вдох. Она вспомнила голос, летящий под сводами кафе. Вспомнила тёплую, крепкую руку Виктора, держащую её руку в своей. Вспомнила тишину своей съёмной квартиры, где не нужно было ни от кого прятаться.
— Мама, — сказала она спокойно, без вызова, но и без прежней покорности. — Я не забываю тебя. Я буду звонить, помогать, чем смогу. Приеду в гости. Но жить я буду там, где я буду счастлива. И где меня любят и уважают. Я не виновата. Ни в чём.
Она не стала ждать ответа, повернулась и вышла. На этот раз — навсегда. На пороге она обернулась: «Береги себя, мам».
Евгения Семёновна осталась стоять среди привычных вещей, и эхо её собственных, невысказанных когда-то слов — «сама виновата» — будто повисло в воздухе пустого дома, обратившись теперь против неё самой.
Анна вышла на улицу. Шёл мелкий, такой же противный дождь, что и в тот вечер, когда она стучалась в дверь к матери с тяжёлой сумкой. Но теперь она не чувствовала холода капель, падающих с небес.
Аня ощущала на своих ладонях капли, и каждая из них казалась не слезой неба, а брызгами очищения. Впереди был поезд, новый город, человек, который смотрел на неё с любовью, а не с издёвкой. Впереди было будущее, которое больше не казалось туманным. Оно было чистым, как лист нотной бумаги. И она была готова написать на нём свою, новую песню. Без страха. Без оглядки. Впервые в жизни.