Василий Медведев получил повестку в армию осенью 1989‑го. Учебка в Москве оказалась жёсткой, но понятной: подъём, строевая, уставы, караулы. Командиры на молодых солдат не злобились, но гоняли по физо и стрельбам строго, знали, куда ребят отправляют.
- Граница - это не полигон, там всё всерьёз, а на таджикской границе можно и пулю ненароком схватить, так что, тренируйтесь и учите матчасть, – говорили они молодым бойцам.
В конце весны Василия и его товарищей по службе построили на плацу и зачитали списки, кто куда отправляется. Василий услышал свою фамилию в группе, сформированной в Душанбе. Сердце ёкнуло, на занятиях им рассказывали, что сейчас в Таджикистане сложная обстановка из-за гражданской войны, и слухи о перестрелках на перевалах доходили даже до российской глубинки.
- Ничего, ребятки, прорвёмся, – сказал им старшина, приказав собирать вещмешки в дорогу.
Их поезд тронулся ранним утром. Они ехали в плацкартном вагоне, было душно, жарко, окна все открыты, только так и спасались от духоты. Вася ехал на верхней полке, он сам выбрал это место, оно казалось ему спокойнее, чем ехать внизу.
- А ты хоть знаешь, где этот Душанбе? – спросил Васю сосед с нижней полки, Серёга Козлов из Новосибирска, когда Вася спустился к нему поесть тушёнки из сухпайка.
- Где-то в Азии, – ответил он, – Говорят, там жара дикая.
- Ага… и ещё стреляют… – вздохнул Серёга.
- Всех не перестреляют, – деловито заметил Вася, – Уж скорее бы до места добраться… а то жара… духота… ух-х…
По железной дороге до Душанбе ехали три дня, которые как бы слились в одну долгую вереницу мелькающих унылых картин холмистых равнин и бесконечных степей за окнами поезда, к тому же, положение солдат усугубляла духота в вагоне, поэтому все думали только об одном, скорее бы приехать, а там уже станет понятно, что дальше.
Душанбе встретил шумом, суетой и незнакомыми, пряными запахами, а с перрона слышались гортанные крики и незнакомая речь. Прибывшие из Москвы солдаты сбились в кучку, и, оглядывались, ждали команды старшины, который занимался разгрузкой каких-то коробок и мешков. Мимо проходили люди в халатах, торговцы с корзинами фруктов, мальчишки, тыкающие пальцами в зелёную форму, всё это было непривычно, хотелось пить и есть, поэтому Василий даже обрадовался, когда старшина скомандовал им построиться и выдвигаться к машине.
Их погрузили в крытый «Урал», и, пока везли по городу, Вася прижимался к бортику и изучал обстановку. Узкие улицы, базары, вывески на таджикском, женщины в платках, дети, бегущие за грузовиком, всё это казалось ему чужим, слишком громким, ярким и вызывало одновременно удивление и любопытство.
На заставе их встретили без лишних слов и эмоций, построили, представили начальству, которое произнесло краткую, приветственную речь и ушло, а старшина велел разойтись и располагаться в казарме.
- Рядовой Медведев! – крикнул он.
- Я! – отозвался Вася.
- Завтра с утра после утренней поверки пройдёшь инструктаж и сразу заступишь в наряд, так что, готовься, – сказал старшина и устало посмотрел на него.
- Так точно! – отрапортовал Василий и побежал в казарму занимать койку.
В ту ночь он долго не мог уснуть, за стеной шумела река, где-то лаяли собаки, слышались приглушённые голоса людей, а Вася вспоминал родной дом и думал о том, как всё изменилось за какие-то считанные месяцы, и как сильно он повзрослел за это время.
После первого наряда Василий чувствовал приятную усталость и немного гордился собой, потому что всё сделал правильно и не получил ни одного замечания. Горы, промытые недавним ливнем, дышали свежестью, воздух был густым от запахов влажной земли и горных трав, и он легко шагал к казарме, мысленно отмечая, что, когда здесь нет духоты, то всё, в общем, очень даже неплохо.
Казарма на заставе немного напоминала пионерский лагерь, светлые стены, аккуратно заправленные койки, на подоконниках – горшки с геранью. В углу на столе стоял старенький радиоприёмник, рядом –стеллаж с книгами и потрёпанными журналами. Даже запах здесь был не казарменный, а какой‑то домашний, напоминавший смесь свежескошенной травы и чая.
Василий только успел снять ботинки, чтобы поменять в них портянки, когда в дверь вошёл старшина. В руках он держал пару кроссовок, слегка потрёпанных, но ещё крепких, с тремя фирменными полосками по бокам.
- Вот, Медведев, – почти торжественно сказал он, кивая на обувь, – Носи пока что вместо ботинок, потом что-нибудь получше себе добудешь.
Василий озадаченно почесал в затылке и спросил изумлённо:
- Товарищ старшина, а как же устав?
- Устав – это хорошо, Медведев, поэтому на все построения ты должен приходить в уставных ботинках, а в столовую и на другие мероприятия ходи в кроссовках и мысленно говори мне каждый раз за это спасибо, ибо твои ноги – не казённые, их нужно беречь, – ответил старшина.
- Ты в этих ботинках через неделю мозоли соберёшь, как старик, – вмешался в разговор сержант, сидевший за столом с книгой в руках.
- Сержант Рябов прав, поэтому начальство не против кроссовок, но запомни, что на все построения нужно приходить в ботинках, –строго добавил старшина.
Кто‑то из угла казармы подал реплику:
- В горах красота, конечно, но если ноги сотрёшь – никакой красоты не захочешь.
Все засмеялись, потом послышалось негромкое пение под гитару, у личного состава появилось свободное время, и солдаты проводили его по своему усмотрению, кто-то подшивал воротник, кто-то сочинял новые песни, а кто-то писал письма домой.
Василий наконец расслабился и начал наводить порядок в своей тумбочке. Кроссовки и правда были как небо и земля по сравнению с тяжёлыми ботинками, и как же хорошо, что старшина о нём позаботился и отдал эту удобную обувь ему в пользование. Вася бросил взгляд на товарищей, на их спокойные, чуть усталые лица, на привычный уклад казармы и вдруг осознал, что здесь далеко не всё держится только на уставе, а больше на том, что все они – одна команда или даже одна семья, и, что в этих горах каждый сам решает, во что ему обуться, но каждый знает, что завтра ему придётся полагаться на тех, кто рядом, и они будут требовать от него того же.
Утром Василий отправился в столовую. В небольшом зале за накрытыми столами уже сидели пограничники, кто‑то торопливо ел, кто‑то перебрасывался шутками. Вася с наслаждением втянул чуткими ноздрями воздух, который был пропитан ароматами свежеиспечённого хлеба и кипящего чая, и вдруг почувствовав неимоверный голод, взял поднос и встал в очередь. У раздачи хлопотала заставская повариха Надежда Константиновна, полная, добродушная женщина с румяными щеками и голосом, которым можно было созывать на завтрак целый батальон:
- Не толпимся, ребята! Всем хватит!
Рядом с ней, ловко орудуя половником, разливала суп её помощница, совсем ещё молоденькая девушка Люба.
Увидев её, Василий замер. Люба показалась ему совсем не похожей на тех девушек, каких он видел раньше, она была тонкая, звонкая, подвижная, с живыми карими глазами и улыбкой, которая, как будто озаряла всю столовую. Он случайно встретился с ней взглядом и густо покраснел, потом поспешно отвернулся, смутился, невольно чувствуя, каким огнём загорелись его уши.
Вася сел за стол к своим ребятам, и те, конечно, сразу всё заметили.
- Ого, – сочувственно протянул Серёга Козлов, – Медведев, ты что, влюбился?
- Да ну, – пробормотал он, уткнувшись в тарелку, – Разве можно влюбиться за две секунды?
- Влюбился‑влюбился! – подхватил Витя Рябов, –Смотрите-ка, ребята, он аж покраснел, как помидор.
- Да она просто… очень красивая, – мечтательно вздохнул Василий, не поднимая глаз.
- Красивая, точно красивая, – согласился Козлов, – Только не ты один это заметил, здесь половина заставы на неё заглядывается.
- А вторая половина – на Надежду Константиновну, –заржал Рябов, и все дружно рассмеялись его беззлобной шутке.
Надежда Константиновна, услышав смех, строго посмотрела в их сторону:
- Ребята, давайте-ка без баловства! Ешьте спокойно!
Люба, услышав шум, тоже улыбнулась, и Вася почувствовал, как внутри него всё перевернулось от этой милой улыбки.
День прошёл в привычной солдатской рутине, но его мысли то и дело возвращались к той улыбке у раздачи, а вечером, лёжа на койке, Вася опять долго не мог уснуть из-за того, что думал о Любе. В казарме было тихо, только изредка доносилось чьё‑то сонное бормотание, под которое он всё-таки уснул, и тогда ему приснился сон, как будто они с Любой стояли на горной тропе, залитой лунным светом, а вокруг –тишина, только где‑то вдали перекликались ночные птицы.
- Ты боишься? – вдруг спросила во сне она.
- Нет, –ответил он, хотя внутри него всё трепетало, – А ты?
Улыбнувшись, Люба взяла его за руку и усмехнулась, ответив:
- Здесь нечего бояться, мы же вместе.
Вася хотел ещё что‑то сказать, но вдруг понял, что не может подобрать слов и вместо этого просто сжал её руку крепче, чувствуя, как спокойствие разливается по всему телу, и так держал её руку, пока не проснулся.
Следующая неделя выдалась напряжённой, его взвод получил сухие пайки и ушёл в рейд вдоль границы. Тропа вилась между скал, то взбираясь на крутые уступы, то ныряя в узкие ущелья, воздух в горах дрожал от зноя, и даже к вечеру жара не спадала, а становилась тягучей, словно расплавленный мёд. Василий шагал в середине колонны в своих адидасовских кроссовках и внимательно глядя под ноги, мысленно благодарил старшину за то, что он избавил его от тяжёлых уставных ботинок. Кроме их взвода здесь не было ни души, лишь изредка вскрикивали птицы откуда-то из поднебесья и шелестел по камням ветер. Горы стояли недвижно, словно древние стражи, хранящие тысячи тайн.
На третий день они наткнулись на странную тропу, слишком уж ровную и слишком явную для этих нетронутых мест. Старшина присел на корточки и стал внимательно разглядывать следы.
- Смотрите, – указал он на примятую траву, – Здесь недавно ходили. И не один человек, а несколько.
Серёга Козлов присвистнул:
- Да уж, это явно были не туристы.
- Ты прав, Козлов, это похоже на тропу наркотрафика из Пакистана, – кивнул старшина, добавив с сомнением, – Но это не точно, так что, будем наблюдать.
Он отдал необходимые распоряжения, оставив двух бойцов в засаде на стихийно оборудованном наблюдательном пункте, снабдив их рацией и припасами, и Василий невольно выдохнул с облегчением, что в наблюдение поставили не его. Нет, он ничего не боялся, просто хотел поскорее вернуться на заставу, потому что давно не видел Любу и ужасно соскучился по ней все эти долгие дни в горах. Видимо, поэтому обратный путь показался ему быстрым, он шёл бодро, и уставшие товарищи, которые передвигались без энтузиазма, раздражали его своей медлительностью.
Они вернулись на заставу к обеду, солнце уже стояло в зените, от ночной прохлады не осталось ни следа, и Василий, едва успев сдать снаряжение, прямиком направился в столовую. Люба стояла у раздачи, и, увидев его, тепло улыбнулась, из-за чего у Васи сразу перехватило дыхание, и он опять покраснел.
- Вернулись? – спросила она, ставя перед ним тарелку с горячим супом.
- Вернулись, – кивнул он, не зная, что ещё сказать.
- Устали, наверное, – покачала головой Люба.
- Устали, – согласился Василий, – Но хорошо, что вернулись к обеду, а то бы до ужина я уже не выдержал.
Не объяснив ей, чего бы он не выдержал, он покраснел ещё больше, а она чуть наклонила голову, будто хотела что-то добавить, но тоже промолчала. Васю бесило, что он терялся рядом с ней и не находил нужных слов, а только смотрел на неё, как баран на новые ворота, и молчал, восхищаясь каждой её чертой, лёгким румянцем на щеках, прядью волос, выбившейся из‑под косынки, лучистым блеском глаз.
За соседним столом его окликнул Козлов:
- Медведев, иди уже суп есть, а то ты, как призрак, бледный и молчаливый!
- Да какой он бледный, вот красный, аки маковое поле по весне, – рассмеялся Рябов.
- Да всё нормально, ребята, устал немного, – пробормотал Вася, присаживаясь к ним за стол.
Козлов ухмыльнулся и переглянулся с Рябовым, заметив:
- Понимаем, понимаем, торопился к Любушке-голубушке, с горы на гору перескакивал, как сказочный скороход.
Люба услышала его слова, покраснела, но видно было, что не рассердилась, а только фыркнула, как кошка, и отвернулась к плите.
Столовая на заставе была просторной, с высокими окнами, забранными мелкой решёткой, через которые днём лился яркий свет, высвечивая пылинки в воздухе и отблески на начищенных столовых приборах. Столы были там сдвинуты по два, покрыты белыми скатертями, а поверх ещё и салфетками, и стояли вдоль стен. Столовский воздух всегда пах свежим хлебом, кипячёным чаем и чем‑то неуловимо домашним, то ли вареньем, то ли сушёными травами, которые Надежда Константиновна любила добавлять в компот.
Василий уже заканчивал обедать, когда в столовую вошёл капитан Гутовский, сразу же направился на раздачу к Любе, и, протянув ей маленькую шоколадку, сказал:
- Это тебе. За труд.
- Спасибо, Дмитрий Александрович, – ответила она и без зазрения совести забрала угощение.
Гутовский просиял и распрямил плечи, да так и стоял перед ней, как начищенный самовар, и без того всегда подтянутый, с аккуратной стрижкой и лёгкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он что‑то говорил Любе, она смеялась, слегка наклонив голову.
Василий замер, заметив это, внутри его что‑то сжалось, будто кто‑то резко затянул узел под рёбрами.
- Видал? Наш капитан в ударе, – ухмыльнулся Серёга Козлов.
- Да уж, – пробормотал Вася, не поднимая глаз.
Старшина, сидевший с ними рядом, чуть слышно произнёс, не глядя на Васю:
- Не связывайся ты с этим Гутовским, Василий, он парень хваткий, не из тех, кто отступает.
- А что, у них всё серьёзно с Любашей? – спросил Василий, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.
- Кто их знает, может, и серьёзно, – пожал плечами старшина, – Видел, как он к ней ходит? Каждый день. И не просто так, а шоколадом её закормил, как на убой. У него и связи, и деньги. А ты… ты молодой ещё… разотрёт, как пыль…
Василий молча отнёс свою посуду к мойке, обернулся, но Люба даже не посмотрела в его сторону, хоть её голос звучал совсем рядом.
После завтрака Василий вышел во двор, присел на лавочку под старым тутовым деревом. Солнце вроде сильно пекло, но ему было как будто холодно. Он смотрел, как Гутовский, перекинув через плечо форменную куртку, уходит с заставы, а Люба стоит у дверей столовой и смотрит ему вслед.
«Ну и пусть, – подумал он, сжимая кулаки, – Пусть он капитан, пусть у него всё есть, но она… она ведь не вещь, она сама решит, с кем ей лучше».
Ночь выдалась тёмной, безлунной, горы молчали, укрывшись в чернильной тьме, на заставе дежурили Василий и с ним – двое бойцов, Сашка Рябов и Серёга Козлов. Капитан Гутовский был старшим наряда и, свалив свои обязанности на сержанта Рябова, как на старшего по званию, отдыхал в казарме.
Внезапно Вася ощутил, как ветер донёс до него едва уловимый шорох, будто множество ног осторожно ступали по каменистой тропе.
- Саш, – прошептал он Рябову, – Слышишь шаги?
Рябов молча кивнул, схватился за автомат, всмотрелся в темноту и через минуту передал по рации:
- Тревога! Справа – движение!
Сразу же после его слов послышались первые выстрелы, и засвистели над головой пули, высекая из камней искры. Василий упал на землю, перекатился за валун.
- Я – «орёл», я «орёл»! «Гнездо», как меня слышите? Нападение на заставу! Нападение на заставу! Приём! – орал по рации Рябов.
Пули неслись уже отовсюду, похоже, душманы пытались взять заставу в окружение и уничтожить их всех. «Там же Люба!», – мелькнуло в голове у Василия. Медлить было нельзя. Где там этот капитан Гутовский застрял? Почему нет команды «к бою»?
- Серёга, прикрой! – рявкнул он Козлову.
Бойцы рассредоточились. Стрельба усиливалась с каждой минутой, душманы обходили заставу с двух сторон, скоро клещи сомкнутся и спасения не будет.
Наконец, в дверях казармы показался взъерошенный Гутовский. Он растерянно замер, увидев вспышки выстрелов, потом резко развернулся и бросился назад. По заставе прошло хаотичное движение, бойцы начали вооружаться, все искали дежурного, чтобы он открыл им оружейную комнату.
- Вот, гад… – процедил сквозь зубы Василий, – Ладно, сами справимся.
Он рванулся к пулемёту и установил его на позицию, сжав так, что костяшки пальцев аж побелели, потом дал очередь по нападающим, и душманы залегли. Ещё очередь. Но нападавших было слишком много, и у них тоже был пулемёт.
- Ребята, отходим к складу! – крикнул Василий, – Там есть укрытие и стены толще!
Они отступали, отстреливаясь, Василий нёс пулемёт, Рябов тащил на себе раненого Козлова. Прикрывать было некому. Внезапно пуля чиркнула Васю по плечу, он услышал её неприятный «чпок», но даже не почувствовал боли. Вторая ударила в бедро, из-за чего ноги сразу подкосились, но он упёрся в камень и снова открыл огонь из пулемёта.
- Вася, ты ранен! – крикнул Рябов.
- Ползи за патронами, я держусь! – прохрипел тот.
Ещё очередь. Ещё. И вдруг – тишина, и только слышно, как где-то в небе тарахтят лопасти вертолёта:
- Тах-тах-тах-тах-тах-тах…
Подмога пришла вовремя, нападавшие отступили, поняв, что заставу им в этот раз не взять. Василий так и лежал, вцепившись в пулемёт, хоть уже и не стрелял. В глазах его внезапно потемнело и последнее, что он увидел, был рассвет над горами, алое солнце, встающее из‑за хребтов, а потом – провал.
Он очнулся от запаха лекарств. Белый потолок, свет лампы, боль и ломота во всём теле.
- Где я? – прошептал он, пытаясь приподняться.
- Всё хорошо, всё хорошо, – склонилась над ним медсестра, – Вы в госпитале, в Душанбе. Всё позади.
- Как застава?.. Ребята живы?.. – прохрипел Василий.
- Живы, живы! – послышался с соседней койки голос Серёги Козлова.
- Слава богу, – выдохнул Вася и, прикрыв глаза, откинулся на подушку.
- Всё в порядке, всё в порядке, Вы их спасли, Вам орден за это дадут, лежите спокойно, – засуетилась над ним медсестра.
Под звучание её голоса он закрыл глаза и уснул, не провалился в бессознательную яму, из которой только что выбрался, а именно уснул, крепким, глубоким сном, а на следующий день дверь их палаты открылась, и он увидел Любу, которая вошла и робко присела у его кровати. На её плечах висел халат, а лицо было бледным, взволнованным.
- Василий… – начала она.
- Ты пришла, – перебил он.
Люба кивнула, улыбнулась и заговорщицки прошептала:
- Конечно, пришла, еле упросила старшую медсестру пустить ненадолго.
Он взял её за руку и сжал пальцы, проговорив:
- Я сделал это только ради тебя, потому что боялся, что они могут сделать с тобой… с нами… И… я люблю тебя. По‑настоящему. И ради тебя сделаю всё, всё, даже на смерть пойду…
Неожиданно она заплакала, потом засмеялась сквозь слёзы, а он всё гладил её по руке, как заведённый. Потом пришла медсестра и попросила Любу, чтобы та ушла, и она ушла, а Василий потом ещё долго улыбался, пока Козлов его не окликнул, что ты, мол, лежишь там и улыбаешься, как дурак. Сам ты дурак, Козлов.
ЭПИЛОГ
Почти сразу после этого происшествия капитана Гутовского перевели служить в Москву. Официально – «по состоянию здоровья», но на заставе все теперь знали, что в ответственную минуту он струсил, подвёл своих товарищей, поэтому оставаться ему на заставе после того, как рядовой Медведев рискуя жизнью, отдувался за всех, было невозможно.
Василий пролежал в госпитале в Душанбе целый месяц, а потом вернулся на свою заставу героем, но орден и всё остальное было для него второстепенным, главное, что там его ждала Люба.
После дембеля он не стал задерживаться в Таджикистане, и, когда собрал вещи, подошёл к ней и спросил:
- Поедешь со мной? В мой город. Там дом, работа, жизнь. И я. Давай поженимся и будем жить вместе?
Она посмотрела на горы, на заставу, на людей, ставших ей родными, и ответила:
- Поеду.
- И я поеду, – тонко прогнусавил Козлов, который случайно проходил мимо и услышал их разговор.
- Ну, куда ж теперь без тебя? – усмехнулся Василий и подмигнул Любе.
Они и впрямь уехали все вместе, всё равно и Козлову, и Рябову, и другим ребятам, нужно было добираться домой через Москву, поэтому все они сели в один плацкартный вагон, и только Василию начальство выделило премию на «СВ», чтобы он ехал в двухместном купе вместе с Любой.
Сев у окна, она положила свою голову к нему на плечо, вздохнула и сказала:
- Я всегда с ужасом думаю, что было бы со мной, если бы ты не выжил…
- Выжил бы, – обнял её Вася, – Я бы по-любому выжил, потому что знал, что ты ждёшь меня.
Через год они поженились. Свадьба состоялась в маленьком городке, где родился и вырос Василий, и под восторженные взгляды родных и близких Люба вышла к нему в белом платье, с букетом полевых цветов, таких же, как те, что он когда‑то дарил ей на заставе.
И теперь, когда вечерами они сидели в обнимку на крыльце их дома, глядя на закат, Василий всегда думал: «Я ведь тоже боялся так же, как Гутовский, просто мне было, за что там сражаться, за свою любовь».
*****
Дорогие читатели, этот рассказ - выдумка автора на основе реальных историй про службу в Таджикистане. Пишите комментарии. Благодарю за лайки и спасибо, что вы со мной!