Триумф после турнира оказался кратким, как летний дождь. За восторженными тостами и похлопываниями по спине последовали будни, наполненные новым, более изощрённым вниманием. Оливера приглашали в дома знати, о нём сплетничали, его изучали. Он стал предметом обсуждения, и это оказалось хуже, чем пренебрежение. Каждое слово теперь имело вес, каждое движение — последствия.
Уорик, довольный, как кот, проглотивший канарейку, вызвал его к себе через неделю. В кабинете вместо табачного аромата пахло чем-то новым — резким, лекарственным. На столе лежал пергамент с замысловатой генеалогической схемой, испещрённой стрелками и пометками.
— Твой успех, Сент-Клер, принёс не только славу, но и определённые… обязательства, — начал граф, не глядя на него, водя пальцем по запутанным линиям родословной. — Ты перестал быть просто моим клинком. Теперь ты — моя демонстрация силы. И как любой ценный актив, ты должен приносить дивиденды.
Оливер молча ждал, чувствуя, как по спине ползёт знакомый холодок предчувствия.
— Видишь эти имена? — Уорик указал на два соединённых стрелкой овала в самом низу схемы. — Сэр Реджинальд Бошан и леди Элеанор Мортимер. Двое юных глупцов из хороших, но обедневших семей. Они тайно обвенчались полгода назад против воли своих опекунов. Опекунами же являются, соответственно, лорд Бошан, мой двоюродный брат, и… виконт Бомонт.
Имя прозвучало, как выстрел. Оливер насторожился.
— Брак не признан, — продолжил Уорик. — Свидетелей, кроме старого священника и пары слуг, которых уже сложно найти, не было. Бумаг нет. Молодожёны скрываются где-то на границе Уэльса, под защитой клана Мортимеров, которые не в восторге от союза, но дорожат своей честью больше, чем политикой. Для Бомонта этот брак — катастрофа. Он планировал выдать Элеанор за своего сына, чтобы заполучить земли Мортимеров. Теперь его планы пошли прахом. И он в бешенстве.
— И что мне с этим делать, милорд? — спросил Оливер, хотя ответ уже угадывался.
— Найти их. Найти и доставить сюда, в Лондон, — Уорик наконец поднял на него взгляд. В его глазах горел холодный, деловой азарт. — Легализовать этот брак под эгидой короны. Сделать его публичным и неоспоримым. Это будет удар по Бомонту, который он не сможет проигнорировать. Это заставит его сделать неосторожный шаг. А нам только того и нужно.
— Это похищение, — тихо сказал Оливер.
— Это воссоединение влюблённых под защитой закона и церкви, — поправил Уорик с тонкой улыбкой. — Ты будешь не похитителем, а спасителем. Рыцарем, защищающим священные узы брака от корыстных опекунов. Романтичная история, не правда ли? Толпа обожает такие. Изабелла, я уверен, придёт в восторг.
Упоминание её имени было не случайным. Это был и кнут, и пряник одновременно.
— Почему я? — спросил Оливер. — Почему не ваши законники или дипломаты?
— Потому что в Уэльских марках законники бессильны, а дипломаты — мертвы. Там правят клановая верность, старые обиды и право сильного. Нужен человек, который говорит на их языке. Языке силы и чести. Ты доказал, что понимаешь и то, и другое. И ещё… — Уорик откинулся на спинку кресла. — Тебе нужен собственный капитал, Сент-Клер. Не только слава. Благодарность влиятельных семей — Бошанов и Мортимеров — после того, как ты вернёшь им их потерянных ягнят, станет твоим первым настоящим капиталом. Не забудь: даже у самой острой шпаги должен быть позолоченный эфес, чтобы её признали при дворе.
Оливер понимал расчёт. Его снова использовали. Но на этот раз ему предлагали не просто выполнить приказ, а приобрести нечто реальное — связи, долги, которые можно будет предъявить к оплате. Это был шаг из мира исполнителей в мир игроков. Грязный, опасный шаг, но шаг вперёд.
— Когда я должен выехать? — спросил он, и в его голосе прозвучала покорность судьбе.
— Завтра на рассвете. Состав маленький. Барт, конечно. И ещё один человек… молодой священник, брат Элиас. Он из монастыря Святой Агнессы, рекомендован самим приором Эдмундом в знак искупления вины своего согрешившего собрата. Он знает местность и, что важнее, каноническое право. Он поможет легализовать брак на месте, если придётся.
Вечером того же дня Оливер снова встретился с Изабеллой. На этот раз не в парке, а в полумраке дворцовой оранжереи, куда её провела верная служанка за щедрую мзду. Запах земли, влаги и экзотических растений был густым и душным.
— Вы снова уезжаете, — сказала она, и в её голосе не было вопроса, только констатация и глухая боль.
— Уорик посылает. На запад.
— Я знаю. Отец уже получил письмо от Бомонта. Тот требует, чтобы все вассалы перекрыли дороги и задержали «похитителя», если тот появится в их землях. Они знают вашу цель.
Оливер сжал кулаки. Утечка информации была очевидной. Либо в окружении Уорика, либо… у него мелькнула мысль о священнике. Но отказаться теперь было нельзя.
— Тогда мне нужно двигаться быстрее и скрытнее, — сказал он.
— Оливер, — впервые она назвала его по имени, без титула, и это прозвучало как признание и мольба. — Это ловушка. Может, не Бомонта, но… других. Вам могут подсунуть не тех людей. Или устроить так, что вы привезёте их мёртвыми. Или вас убьют по дороге, как разбойников. Этот брак — яд. Кому бы вы его ни доставили.
— Если я откажусь, Уорик найдёт другого. А я потеряю всё, что с таким трудом приобрёл. И шанс… — он запнулся.
— Шанс на что? На меня? — её голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы моё будущее было куплено такой ценой.
— А какой ценой оно куплено сейчас? — резко спросил он. — Сговором вашего отца с де Морлеем? Я пытаюсь выиграть право стоять с вами на равных. Не как заложник удачи, а как человек, который может что-то предложить. Не только сердце, но и защиту.
Они стояли лицом к лицу в тени огромного папоротника. Он видел слёзы на её ресницах, но она не отводила взгляда.
— Тогда вернитесь живым, — прошептала она. — И не верьте никому. Даже тем, кто носит рясу. Особенно им.
Она протянула ему маленький медальон на серебряной цепочке.
— Святой Христофор. Защитник путников. Возьмите. Пусть он напоминает вам, ради кого вы рискуете. И… кому нужно ваше возвращение.
Он взял медальон. Металл был тёплым от её кожи. Он наклонился и в последний раз, рискуя всем, прикоснулся губами к её пальцам. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь, чувствуя её взгляд у себя на спине, как физическое прикосновение.
На рассвете у ворот особняка его ждала всадники: Барт на своём могучем коне, хмурый и сосредоточенный; и молодой, болезненно-худой монах в поношенной рясе, с пугающе ясными голубыми глазами .
— В путь, — коротко бросил Оливер, в последний раз взглянув на тёмные окна дома, где спала Изабелла. Он повернул коня на запад, туда, где над холмами уже клубился утренний туман, скрывая и дороги, и засады. Он вез с собой приказ могущественного господина, медальон любимой женщины и тяжёлое предчувствие, что на этот раз игра зашла слишком далеко. И ставкой в ней были уже не пергаменты или политические очки, а живые люди и его собственная, едва обретённая, честь. Он въехал в туман, и серый холод мгновенно поглотил его, словно Англия сама не знала, что ждёт его впереди — слава или жалкий конец в канаве уэльской дороги.