Инна прижала холодную ладонь к щеке, пытаясь унять пульсирующую боль в виске. На кухонном столе, прямо поверх накрахмаленной салфетки, которую она купила всего неделю назад, лежал вскрытый конверт. Тяжелая, плотная бумага с гербовой печатью казалась Инне ядовитой. Внутри сухим, казенным языком сообщалось: если в течение месяца задолженность по кредиту Николая Васильевича не будет погашена, банк приступает к реализации залогового имущества. Трехкомнатной сталинки, в которой они со Стасом уже начали планировать детскую.
– Иннуш, ну ты чего застыла? – Станислав вошел на кухню, на ходу застегивая манжеты белой рубашки. – Мы к маме опоздаем, она пироги затеяла. Поминки все-таки, девять дней...
Он осекся, заметив письмо. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением загнанного зверька. Он не бросился оправдываться, не обнял жену. Стас просто отодвинул стул и сел, глядя в окно на серые крыши города.
– Ты знал? – голос Инны прозвучал наждачно, царапая тишину.
– Я догадывался, что у отца были проблемы с бизнесом, – Стас дернул плечом, и этот жест показался Инне бесконечно чужим. – Но он всегда говорил, что все под контролем. Квартира... она же родовая, Инн. Дед ее получал, отец там всю жизнь прожил. Мы не можем ее просто так отдать.
– Шесть миллионов, Стас, – Инна ткнула пальцем в цифру, подчеркнутую красным маркером. – У нас их нет. У твоей мамы их нет. Ты понимаешь, что наследство – это не только квадратные метры, но и вот это?
Станислав резко обернулся. Его серо-голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас казались холодными стекляшками. Он накрыл руку Инны своей, но тепла она не почувствовала – только влажную, липкую дрожь его пальцев.
– У нас есть выход, – тихо произнес он, вкрадчиво, будто уговаривал ребенка съесть горькое лекарство. – Твоя студия в Химках. Ты же ее сдаешь, там живет какая-то девочка... Если выставить сейчас, по низу рынка, мы за две недели закроем основной долг. А на остаток перекредитуемся на мое имя.
Инна медленно отняла руку. Студия. Маленькая, выстраданная однушка, на которую она копила пять лет, отказывая себе в отпуске и новой одежде. Это была ее страховка. Ее «остров безопасности», купленный за два года до того, как в ее жизни появился Стас.
– Моя студия – это мое добрачное имущество, Станислав, – она намеренно назвала его полным именем. – И я планировала, что в будущем это будет старт для нашего ребенка. Или прибавка к пенсии моей маме.
– Какая пенсия, Инна?! – Стас вскочил, опрокинув пустой стакан. Стеклянный бок глухо стукнул о деревянную столешницу, но не разбился. – Мать останется на улице! Она в этой квартире каждый гвоздь знает! Ты предлагаешь мне выставить родную мать в никуда ради твоих «инвестиций»?
– Твоя мать может переехать в свою квартиру в пригороде, которую она тоже сдает, – напомнила Инна, чувствуя, как внутри все сжимается от несправедливости.
– Там однушка без лифта на пятом этаже! Ей семьдесят лет! – Стас начал мерить кухню шагами. – Я думал, мы одна семья. Думал, в беде мы вместе. А ты, оказывается, сидишь на своих метрах и ждешь, когда мы пойдем по миру.
Он схватил куртку и, не оборачиваясь, бросил через плечо: – Поехали. Мама ждет. Только не вздумай там показывать свое лицо «бухгалтера-коллектора». Ей и так плохо.
Всю дорогу до дома свекрови они молчали. Инна смотрела на свои руки, замечая, как мелко дрожат пальцы. Она знала Галину Петровну четыре года. Добрая, тихая женщина, которая всегда пекла Инне любимые медовики. Неужели она тоже потребует этой жертвы?
Дверь открыла Галина Петровна. Она выглядела постаревшей на десять лет: черная косынка, бледная кожа, покрасневшие глаза. Но стоило им войти в гостиную, как Инна заметила на столе не только пироги, но и стопку документов, перевязанную аптечной резинкой.
– Деточки, садитесь, – свекровь присела на край дивана, промокая глаза платком. – Стасик, сынок, я все посчитала. Николай оставил нам тяжелую ношу. Но я верю, что Бог не оставит. Инночка, милая, ты же у нас умная, в цифрах понимаешь...
Галина Петровна протянула Инне листок, исписанный мелким, аккуратным почерком. Это был расчет. План спасения сталинки, в котором черным по белому значилось: «Средства от продажи квартиры И. – 5.8 млн».
– Мы все обсудили со Стасиком утром, пока ты спала, – мягко, почти нежно произнесла свекровь, глядя Инне прямо в душу. – Это единственный путь. Ведь мы же семья, правда?
Инна посмотрела на мужа. Стас отвел глаза, увлеченно рассматривая рисунок на ковре.
– Продай свою студию! – вдруг выдохнул он, уже не прося, а требуя. – Это всего лишь бетон, Инна. А здесь – наша жизнь.
В этот момент в прихожей раздался резкий, настойчивый звонок. Галина Петровна вздрогнула и выронила платок.
– Ой, кто это? – прошептала она, бледнея еще сильнее. – Неужели из банка уже пришли?
Инна встала и пошла открывать. На пороге стоял мужчина в строгом костюме с кожаной папкой под мышкой. Он вежливо кивнул.
– Добрый день. Я представляю интересы господина Левандовского. У меня есть сведения, что Николай Васильевич не только брал кредит в банке, но и имел частные обязательства перед моим клиентом. Причем в качестве обеспечения была указана...
Мужчина замолчал, глядя на вышедшего в коридор Стаса. – ...была указана та же самая квартира. И, судя по всему, ваш отец оформил вторую закладную по поддельным документам.
Инна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Квартира была не просто заложена – она была предметом уголовного преступления.
Станислав дернулся, словно его ударили током. Лицо мужа пошло багровыми пятнами, а руки, еще минуту назад требовательно сжимавшие ладонь Инны, теперь беспомощно повисли вдоль туловища.
– Какие обязательства? – просипел он. – У отца был официальный бизнес, он мебель возил… Какие еще частные лица?
Мужчина в костюме, не дожидаясь приглашения, прошел вглубь прихожей. От него пахло дорогим одеколоном и кожей, и этот запах в старой, пропахшей нафталином и корвалолом квартире свекрови казался чужеродным.
– Мебель – это фасад, – сухо ответил гость. – Николай Васильевич брал деньги под залог недвижимости на расширение производства. Но, видимо, производство расширялось только в его фантазиях. Вот копия расписки, заверенная нотариусом. И вот выписка, подтверждающая, что ваш отец использовал дубликаты документов, чтобы скрыть первое обременение при получении банковского кредита.
Инна почувствовала, как внутри все заледенело. Она, как бухгалтер, мгновенно сложила два и два. Если есть вторая закладная, да еще и оформленная обманным путем, это пахнет не просто потерей квартиры, а уголовным делом, которое посмертно уже не возбудят, но которое делает право на наследство токсичным.
– Это ошибка, – Галина Петровна вцепилась в косяк двери, колыхаясь, как белье на ветру. – Коля не мог… Он был честным человеком! Стасик, скажи ему!
Стас молчал. Он смотрел на лист бумаги в руках юриста так, будто это была гремучая змея.
– Мам, присядь, – Инна подхватила свекровь под локоть и довела до дивана. Сама же обернулась к мужу. – Стас, ты понимаешь, что это значит? Даже если я продам студию и мы отдадим банку те шесть миллионов, квартира все равно останется под арестом из-за этого Левандовского. Моих денег не хватит, чтобы закрыть оба долга.
– Значит, надо больше! – Стас вдруг вскинулся, в его глазах вспыхнул нездоровый, лихорадочный блеск. – Инна, послушай… У тебя же машина есть. Свежая «Мазда». И у твоей матери сбережения на ремонт были. Мы все соберем, отдадим этому человеку, а с банком я договорюсь о рассрочке!
Инна смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не любимый мужчина, с которым она три года делила завтраки и планы на будущее, а чужак. Азартный игрок, готовый пустить на ветер жизни близких людей ради обладания старым паркетом и высокими потолками сталинки.
– Ты сейчас серьезно? – тихо спросила она. – Ты предлагаешь раздеть мою мать до нитки, чтобы спасти… что? Стены, которые твой отец заложил дважды?
– Это не просто стены! – выкрикнул Стас, сорвавшись на фальцет. – Это статус! Я не могу позволить, чтобы нас выкинули как собак! Что я скажу друзьям? Что мы теперь в твоей конуре в Химках ютимся?!
– В конуре? – Инна горько усмехнулась. – Значит, пока ты там жил и ел мои обеды, это был «наш уютный дом», а теперь – конура?
Галина Петровна вдруг запричитала, раскачиваясь из стороны в сторону: – Инночка, доченька, ну не будь ты каменной… У тебя же вся жизнь впереди, еще заработаешь. А мне куда? В деревню, в развалюху? Там же печка, я не справлюсь… Стасик, сынок, сделай что-нибудь!
Стас подошел к Инне вплотную. Его дыхание, тяжелое и горячее, обжигало лицо. – Если ты сейчас не поможешь, я тебе этого никогда не прощу. Слышишь? Мы все равно выкрутимся, но ты для меня станешь чужим человеком. Семья познается в беде, Инна. А ты – просто расчетливая эгоистка.
– Я эгоистка? – Инна почувствовала, как по спине пробежал холодный пот, но голос остался ровным. – Хорошо. Давайте посчитаем.
Она выхватила папку из рук юриста и начала быстро листать страницы. Опыт работы с отчетностью позволял ей видеть то, что пропускали другие. В приложении к расписке был график платежей. И последняя подпись в графе «Принял» стояла всего две недели назад.
Николай Васильевич умер месяц назад.
Инна подняла глаза на юриста, потом на Стаса. Сердце заколотилось в горле. – Кто платил деньги Левандовскому последние две недели, Стас? – спросила она ледяным тоном. – Твой отец уже лежал в реанимации без сознания. Кто знал о долге и пытался его гасить втайне от меня?
Стас побледнел так, что стали видны синие вены на висках. Он попятился к окну.
– Я… я нашел заначку отца, – пробормотал он, глядя в пол. – Думал, протянем время, пока наследство оформим…
– Ты не заначку нашел, – Инна сделала шаг к нему. – Ты взял те деньги, которые мы откладывали на мой декрет. Те триста тысяч, что лежали на моем счету, к которому у тебя был доступ «на экстренный случай». Так?
В комнате повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене. Галина Петровна перестала причитать и уставилась на сына.
– Это был экстренный случай! – рявкнул Стас, теряя остатки самообладания. – Квартира стоит тридцать миллионов, Инна! Триста тысяч – это пыль!
– Для тебя – пыль. А для меня это было право не работать полгода и кормить ребенка, – Инна медленно положила документы на стол. – Ты уже начал тратить мои деньги, даже не спросив. И теперь хочешь забрать последнее.
Она повернулась к юристу, который все это время стоял с невозмутимым видом. – Скажите, а ваш клиент знает, что Николай Васильевич на момент подписания этой расписки уже состоял на учете в психоневрологическом диспансере? У меня есть копии его медкарты, я помогала ему с обследованиями в прошлом году.
Юрист впервые за встречу нахмурился и поправил очки. – Это… меняет дело. Если сделка была совершена в состоянии, когда он не отдавал себе отчета…
– Вот именно, – Инна взяла свою сумку. – Станислав, завтра я иду в банк. Но не с деньгами от продажи студии. Я иду туда, чтобы сообщить о вновь открывшихся обстоятельствах и о том, что я подаю на развод. Раздела долгов не будет, так как они возникли из-за мошеннических действий и личных обязательств твоего отца.
– Ты не посмеешь! – Стас бросился к ней, преграждая путь к выходу. – Ты погубишь маму!
– Маму погубил твой отец и твоя жадность, – Инна твердо посмотрела ему в глаза. – Отойди от двери. Сейчас же.
В этот момент Галина Петровна вскочила с дивана. В ее руках была та самая стопка документов, перевязанная резинкой. – Стой! – крикнула она. – Стас, не пускай ее! Она должна подписать доверенность! Я знаю, Николай оставил письмо в сейфе, там сказано, что Инна обязана…
Инна замерла. Про какое письмо в сейфе говорила свекровь, если сейф, по словам Стаса, был пуст? 🔗[ЧИТАТЬ ФИНАЛ]
