Тайный поклонник присылал Маше открытки с одной и той же зловещей фразой: «Береги горло». С 13 до 22 лет. Когда послания вдруг прекратились, она подумала — наконец-то конец. Но в день рождения, кружась под снегом, она услышала за спиной: «Я вижу, ты послушалась… Теперь можно начинать».
Открытка без обратного адреса
Каждый год, ровно одиннадцатого декабря, в старом почтовом ящике с облупившейся краской появлялась одна и та же открытка.
Дешёвая, одна из тех, что продаются в любом киоске за пару рублей: тёмный заснеженный лес, белые хлопья снега, падающие на ветки, и кричащая золотая надпись «С днём рождения!».
Внутри — всегда одна строчка, написанная синей шариковой ручкой.
Почерк сначала был крупным, уверенным, почти торжественным, потом постепенно сжимался, буквы становились мельче, дрожали на «р» и «г», словно рука уставала или холод пробирал до костей.
«Пусть у тебя будет тёплый декабрь. Береги горло.»
Подпись — «Дядя Анатолий».
В тринадцать лет Маша спрятала первую открытку под подушку и улыбалась в темноте: тайный поклонник!
Может, старшеклассник из параллельного класса. В четырнадцать она показала маме — та нахмурилась: «Какой ещё дядя Анатолий, у нас таких в роду нет».
Но когда открытки исправно приходили на каждый её день рождения, Маше стало немного не по себе. Папа только хмыкнул: «Да брось, Маш, кому ты нужна с этими открытками».
Никто не стал разбираться. Никто не пошёл на почту выяснять. Открытки продолжали приходить.
В шестнадцать она уже вздрагивала, когда открывала ящик. В семнадцать порвала открытку даже не открывая, но сильно испугалась: а вдруг этот тайный поклоник разозлится?
В восемнадцать она пыталась сжечь все накопившиеся открытки в металлическом тазу на балконе. Пламя лизнуло бумагу, но запах горелой типографской краски вызвал тошноту, и она затушила огонь, рыдая.
Открытки вернулись в жестяную коробку из-под печенья «Юбилейное» — туда же, где лежали её детские грамоты, сломанный компас и пара значков «За отличную учёбу».
Она пыталась забыть. Слава богу, день рождения был всего раз в году.
Маша переехала в съёмную квартиру. Но открытки находили её и там — каждый год, одиннадцатого декабря, как по расписанию.
Иногда по ночам она просыпалась от собственного крика: ей снилось, что кто-то стоит за окном, смотрит на её шею через стекло, и шепчет: «Береги горло».
Она трогала кожу пальцами — тонкую, бледную, почти прозрачную — и плакала от ужаса. Шея во сне казалась ей предательницей: слишком хрупкой, слишком открытой, слишком красивой.
Маше исполнилось двадцать два.
Утром одиннадцатого декабря она открыла ящик дрожащими руками. Рекламный буклет пиццерии, счёт за электричество, какие-то неважные бумажки.
И всё. Пусто. Ни снежинок, ни «береги горло».
В тот год открытки не было. То есть, начиная с тринадцати лет! открытки исправно приходили, а на двадцать года открытки впервые не было.
Сначала она не поверила. Сидела на кухне, уставившись в пустой ящик, и ждала — вдруг он опоздал? Вдруг почтальон задержался? Но день шёл своим чередом.
Она позвала друзей в ресторан — небольшой, уютный, с гирляндами и живой музыкой. Они пели Маше Happy birthday, она задувала свечи, все смеялись и веселились.
День прошёл превосходно.
Маша была счастлива, и, кажется, впервые забыла о том странном человеке, который так долго помнил о ее дне рождении.
После праздника, еще навеселе, она решила пройти домой пешком через парк.
Вечер, снег падал медленно, крупными хлопьями, ложился на волосы, на воротник шуби.
На душе было легко — впервые за девять лет декабрь не душил её страхом и неизвестностью. Она ловила снежинки ртом, кружилась, тихо смеялась, чувствуя себя ребёнком.
И тогда из темноты, сзади, раздался голос — низкий, спокойный, почти ласковый:
— Ты берегла своё горло, Маша? Как я просил все эти годы.
Мир замер. Снег продолжал падать, но звук шагов — медленных, уверенных — разрезал тишину.
Маша обернулась.
Мужчина стоял в семи–восьми метрах. Старое тёмное пальто, вязаная шапка, надвинутая почти на глаза. Немолодое лицо скрыто тенью, но когда он улыбнулся — медленно, растягивая губы, обнажив жёлтые неровные зубы, — она узнала.
Дядя Толя. Школьный уборщик. Тот, кого все звали дядей Толей. Тот, кто мыл полы после уроков, катал тележку с вёдрами по пустым коридорам, всегда молчал и смотрел исподлобья.
Тот, кому она однажды, в двенадцать лет, помогла собрать рассыпанный мусор — просто наклонилась, подобрала бумажки, потому что ему было тяжело нагибаться.
Он тогда долго смотрел на неё.
Сказал тихо, почти шёпотом: — Спасибо, добрая девочка.
А сам подумал тогда: Какая у неё красивая шея. Такая нежная. Лишь бы она берегла её.
Маша засмеялась тогда и убежала, через несколько минут уже забыв об этом случае.
А он запомнил.
На всю жизнь.
Маша стояла, ноги приросли к земле. Снег падал ему на плечи, на шапку, таял на ресницах, а он не моргал.
— Ты выросла, Маша, — произнёс он почти нежно. — Стала ещё красивее. Шея… всё такая же тонкая. Изящная. Хрупкая. Я каждый год просил и проверял — не простудилась ли? Не поранила? Не дала ли кому-то прикоснуться? Ты слушалась… молодец.
— Я ждал этого дня, начиная с твоего тринадцатилетия, — сказал он, делая шаг вперёд. Снег хрустнул под его ботинком. — Ты выросла. Стала женщиной. Но обещание есть обещание. Я просил беречь горло. А теперь… теперь мы проверим, насколько нежна твоя кожа. Насколько легко она расступится.
В его правой руке что-то быстро блеснуло — короткое, узкое, с чёрной рукоятью. В тусклом свете фонаря оно казалось живым.
Маша вдохнула — резко, со всхлипом. Повернулась и бросилась бежать. Но бежать на каблуках, в шубе и платье, после пары коктейлей было сложно.
Снег хрустел под ногами, дыхание вырывалось облачками. Она то и дело спотыкалась и падала.
Она слышала его шаги позади — не быстрые, не панические. Размеренные. Уверенные. Он не торопился. Знал, что парк маленький. Знал, что Маша не в том состоянии, чтобы быстро бежать.
Она бежала, чувствуя, как холодный воздух касается открытой шеи — той самой шеи, которую она берегла все эти годы.
За спиной раздался тихий смешок — низкий, довольный.
— Не бойся, Маша. Я сделаю быстро. Ты даже не почувствуешь… почти.
Она споткнулась о корень, упала на колени в снег. Обернулась.
Он был уже близко. Очень близко. Кое-что в его руке сверкнуло в последний раз.