РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Река здесь была не просто водной преградой между двумя берегами. Она была живым существом — старым, мудрым и немного сонным.
Широкая в плесах, она лениво разливалась, отражая небо таким густым лазурным цветом, что казалось, будто внизу покоится его второе дно.
Вода, прозрачная у камышовых зарослей, к середине потока темнела до таинственного изумрудно-черного оттенка, храня в своих глубинах прохладу даже в самый жаркий полдень.
Ее течение было неторопливым, почти величавым; лишь у самого парома, подмывающего осыпающийся глинистый берег, вода булькала и шепталась с рыжими корнями прибрежных ив, жалуясь на вековую тяжесть плотов.
На этой неторопливой реке и держал переправу дед Кузьма со своим внуком Сенькой.
Паром, почерневший от времени и влаги, скрипел каждым своим бревном, но был крепок и надежен, как сама деревенская жизнь. Каждый его визгливый звук, каждый всплеск весел входил в музыку этого места.
Сенька, пятнадцатилетний хозяин парома наравне с дедом, стоял у тяжелого, облупленного руля.
Загорелый, гибкий, с темными, как спелая смородина, волосами, выгоревшими на концах до соломенного цвета, он был похож на речного духа.
Годы работы на воде выковали из тощего городского мальчишки крепкого парня: мышцы спины и плеч играли под рубахой при каждом движении, ладони были покрыты прочной мозолистой кожей.
Когда он улыбался — а делал это часто, — его лицо преображалось, озаренное ослепительной белизной зубов.
Из дома, что виднелся за ракитами, донесся приглушенный, но сердитый голос:
— Кузьма! Сенька! Опять сапоги свои, словно баржи потопленные, на пороге бросили! Весь сор да речную тину в избу натащили!
Это ворчала бабка Прасковья, их общая совесть и берегиня домашнего очага.
Сенька переглянулся с дедом.
Тот, лукаво прищурив один глаз, крикнул в сторону дома:
— Не ворчи, старуха, силачов растём! Мужицкую работу справляем, не пачпортную! Сапоги — они для дела!
И, понизив голос, добавил внуку:
— Прибежит щас Генка твой, на людей глазеть. Словно зайчик на капустник.
Как будто по мановению, на тропинке показалась вертлявая фигурка.
Генка, приятель Сеньки, запыхавшийся и любопытный.
— Сень! А правда, что из-за речки лесопилку новую строят? Говорят, людей много поедет!
— Пока только говорят, — усмехнулся Сенька. — А ты лучше канат подержи, польза будет.
Но чаще всего пользы от Генки было немного
. Они сидели на краю парома, свесив ноги к воде, в которой отражались их перевернутые лица, и лениво закидывали удочки.
— А тётка Фаина опять приезжала? В город звала? — спросил как-то Генка, насупившего Сеньку.
— Приезжала. Опять про «родные пенаты» толковала, про город, который я и не помню.
— И что ты?
— А чего мне там? — Сенька кивнул на деда, который, прикурнув на корточках, чинил ящик для инструментов. — Их одних оставить? Да и тут… всё своё.
Генка довольно заулыбался. Его мир был прост и ясен: своя река, свой друг, своя рыбалка.
Однажды этот размеренный мир вздрогнул, словно от брошенного в воду камня.
На пристань с чемоданом и дорожной корзиной ступила женщина с двумя девочками.
Женщина, лет тридцати пяти, выглядела устало и настороженно. Ее платье, простое, но городского покроя, казалось, жалось к ней, не желая пачкаться о деревянные мостки.
А девочки… Старшая, лет шестнадцати, была поразительна. Из-под полей изящной соломенной шляпки выбивались роскошные медные волосы, собранные в шиньон.
Лицо — фарфоровое, с тонким прямым носом и высокими скулами, а глаза — светлые, холодные, цвета неба перед грозой. Она смотрела вокруг с высокомерным любопытством, слегка морща аккуратный нос.
Младшая, лет десяти, была ее полной противоположностью: живая, как ртуть, с лицом ангела с древней фрески.
Ее огромные карие глаза, обрамленные темными ресницами, с восторгом и ужасом впивались в окружающую действительность. Две толстые русые косы с бантами лежали на плечах. На ней было розовое платьице, уже слегка потертое на дороге, но все еще праздничное.
Девочки, увидев Сеньку и Генку, замерших у весел, обменялись быстрыми взглядами. Старшая презрительно отвела глаза, младшая — сгорая от любопытства, уставилась на босые ноги мальчишек.
Женщина сделала несколько неуверенных шагов к деду Кузьме, который, приставив ладонь козырьком к глазам, с нескрываемым интересом разглядывал новых пассажиров.
— Здравствуйте, — голос у нее был тихий, но четкий. — Скажите, пожалуйста, как найти председателя сельсовета? Нас… нас направили сюда на жительство. Ищем постой.
Дед Кузьма медленно, с чувством собственного достоинства, снял свой выцветший картуз и почесал густую седую щетину на затылке.
— Председатель-то в конторе, это верно, — протянул он, приветливо улыбаясь.
— Да только к конторе пешком далековато, через всю деревню. А вы с чемоданом-корзинкой, с детками… Не осудьте, барышня, за слово, — глаза деда, маленькие и хитрые, как у старого барсука, заискрились неподдельным интересом, — а вы откуда будете?
— Из города, — коротко ответила женщина, опустив глаза под его пристальным, одобрительным взглядом.
— Городские… — протянул дед. — Ну, дело ваше. Небось, тяжко пришлось, коли к нам, на переправу, подались. Не тужите! Не оставим. У нас народ простой, но сердцем не хворый. Садитесь на паром, перевезем. А там уж я тебе дорогу покажу, куда топать к начальству.
Пока дед говорил, Сенька, прислонившись к стойке, молча наблюдал.
Его темный, пронзительный взгляд скользил с женщины на девочек, отмечая каждую деталь — растерянность в глазах матери, высокомерие старшей, неугомонную живость младшей. И тут карие глаза «куколки» встретились с его взглядом.
Девочка, пойманная на месте преступления, на секунду застыла, а потом, быстро оглянувшись на мать и сестру, которые были заняты разговором с дедом, вдруг смешно сморщила носик и… показала ему язык. Быстро, озорно и совсем незлобно.
Уголок губ Сеньки дрогнул.
Не меняя выражения лица, он медленно поднял сжатый в кулак правую руку и, поймав ее взгляд, разжал указательный палец, а потом снова сжал кулак — не угрожающе, а с таким видом, будто показывал фокус: «Вот что с тобой будет, бука».
Девочка ахнула, спрятала лицо за корзинку, но через мгновение снова выглянула, и в ее глазах уже плескался не испуг, а веселый, понимающий огонек.
— Ну что, Сенька, отчаливай! — скомандовал дед, помогая женщине подняться на палубу. — Поехали, гости дорогие!
Паром, скрипя и вздыхая, отвалил от берега.
Река, неспешная и глубокая, приняла его в свои объятия. Сенька налег на руль, направляя тяжелую махину к противоположному берегу, где под солнцем дремала деревня, а за ней — новая, еще неведомая глава жизни для всех, кто был сейчас на этом старом скрипучем пароме. А между ним и кареглазой девочкой повисло в воздухе немое, лукавое соглашение, понятное только им двоим.
Новость разнеслась по деревне быстрее, чем предрассветный ветер с реки
. Не просто новые люди приехали, а учительница. Слово это звучало на устах у всех торжественно и важно. Меланью Русалеву с дочками, Варварой и Юлией, поселили на другом конце деревни, у бабки Груни, вдовы, чья изба стояла просторная и одинокая на пригорке, у самой околицы.
Председатель сельсовета, Федот Игнатьевич, человек основательный, принял их, как полагается: осмотрел документы, хмуро покивал.
— Кадры нам нужны, — сказал он, закуривая самокрутку.
— Школа наша на два села, а учитель по всем наукам один, да и тот старый, на пенсию просится. Детворы много. Так что обживайтесь, Меланья… как там по батюшке? Васильевна. Будете с сентября ребят грамоте и прочим премудростям учить. А пока — присматривайтесь к жизни нашей. Она тут… не городская.
Эти слова, «учительница», «городская», долетели и до переправы.
Их принес Генка, размахивая руками, словно мельница крыльями.
— Сень, ты слышал? Учительница! Из города! Та самая, с рыжей и с бантиком! — выпалил он, запыхавшись.
Сенька, перебирая мокрый канат, только брови приподнял.
— Ну и что? Тебе в школу опять, что ли, идти? Шестнадцать уже стукнуло.
— Да не в школу! — вспыхнул Генка. — Просто… учительница же. Не чета нашим. Говорят, по-французски может говорить.
— Здесь-то кому этот французский? Щуке что ли? — усмехнулся Сенька, но в глазах промелькнуло любопытство. Он вспомнил те светлые, холодные глаза старшей девочки и озорной язык младшей.
А в их доме началась тихая, но заметная буря.
Её эпицентром был дед Кузьма. С тех самых пор, как он перевез ту «миловидную барышню» на пароме, в нём что-то переключилось.
Он стал чаще задерживаться у старого, с потускневшей ртутью, зеркала в сенях. Вытягивал перед ним жилистую шею, поправлял свои седые, лихо закрученные усы, старательно приглаживал редкие волосы.
— Прасковья, а где моя новая рубаха? Ту, с мелкой полосочкой? — спрашивал он как-то утром.
Бабка Прасковья, замешивая тесто, обернулась к нему.
В её мудрых, навыкате глазах, похожих на смородины, отразилось и понимание, и привычная, натёртая годами ироничная усталость.
— Новая? — протянула она. — Та, в которой на сенокос три года назад на портки себе порвал? А тебе на что? На пароме, что ли, модный показ устраивать? Иль председателя встречать?
Дед засопел, покраснев.
— Мало ли что! Мужик должен выглядеть… представительно. Не в рванье же.
— Ой, Кузьма, Кузьма, — покачала головой бабка, с силой мня тесто. — До баб по-прежнему охочий. Только эта-то тебе не по зубам. Учительница. Из города. Глаза-то у неё умные, не на пустое глядят.
Но дед не слушал.
Он «молодился». Свистел на берегу, закатывая портки повыше, демонстрируя ещё крепкие, жилистые икры.
Громче смеялся. И всё чаще находил повод сходить на тот конец деревни — то «проконсультироваться насчёт учёбы», то помочь бабке Груне «с тяжестью» — принести воды или веник для бани. Бабка Прасковья наблюдала за этими метаниями молча, лишь изредка ворча себе под нос: «Старый дурак. Сердце играет, как у мальчишки. Только игра-то эта может до беды довести».
Меланья Васильевна и правда была не такой, как деревенские женщины.
Красота её была не яркая, не румяно-пышная, а какая-то хрупкая, уставшая и от этого ещё более трогательная.
Она держалась очень прямо, даже когда несла тяжёлое ведро. Движения её были точными, экономными.
Одевалась скромно, но в этой скромности чувствовалась бывшая, стёртая жизнью городская привычка к изяществу:
платочек повязан не как попало, а с отворотом, юбка длинная, но сидит по фигуре. От неё пахло не дымом печи и парным молоком, а каким-то лёгким, чуть горьковатым мылом и бумагой. Глаза, большие и тёмные, часто смотрели куда-то внутрь себя или вдаль, за околицу, будто ища там точку опоры в этой новой, шершавой и непонятной жизни.
Однажды вечером, когда солнце уже катилось за лес, окрашивая реку в цвет расплавленной меди, Сенька с Генкой возвращались с рыбалки. Тропинка вела мимо дома бабки Груни. Из открытого окна низенькой бани за забором валил густой, душистый пар, и доносились голоса.
— Мама, тут мыться страшно! Паук! — это визгливый, испуганный голосок Юли.
— Не бойся, Юленька. Это же баня. Вот, смотри, берёзовый веник. Пахнет лесом. — Голос Меланьи Васильевны звучал устало, но терпеливо.
— Я не буду пахнуть лесом, я буду пахнуть духами! — капризно сказала Варя. — И зачем мы здесь, мама? В этой… грязи?
— Варя, молчи. Это теперь наш дом.
Мальчишки замерли в кустах бузины, не сговариваясь.
Через щель в заборе Сенька увидел, как Меланья Васильевна, уже одетая в простую домотканую рубаху, вышла из бани с двумя деревянными ковшами. Она подошла к колодцу-журавлю, с усилием наклонила длинный шест, зачерпнула ледяной воды и, отойдя подальше, стала умываться. Она делала это быстро, энергично, с каким-то отчаянным желанием смыть с себя не только дорожную пыль, но и всю усталость, и, возможно, горечь. Вода стекала по её шее, прячась в вороте рубахи. На мгновение она подняла лицо к последним лучам солнца, и Сеньке показалось, что на её ресницах блеснуло не от воды.
Потом она выпрямилась, глубоко вздохнула, откинула с лица мокрые тёмные пряди и пошла к избе — уже не той потерянной городской барыней, а женщиной, решившей встретить свою судьбу лицом к лицу.
— Красивая, — прошептал Генка, не в силах оторвать глаз.
Сенька молча тронул его за плечо, и они, пригнувшись, пошли дальше по тропинке. Молчали оба. Один — под впечатлением от невиданной красоты, другой — под грузом неожиданно увиденной чужой, взрослой и одинокой тяготы.
А дома дед Кузьма, начищая до блеска медные детали от паромного механизма, напевал под нос старую, лихую песню. Бабка Прасковья, вяля у печи, только вздыхала.
— И чего распелся, старый греховодник? — не выдержала она наконец.
— А жизнь, старуха, она, гляди, только начинается! — весело парировал дед, и глаза его блестели молодо и глупо.
— Новые люди, новые веяния. Нам, старой гвардии, отставать нельзя!
Бабка ничего не ответила. Она просто посмотрела в тёмное окно, за которым уже густела ночь, и в её взгляде было то самое знание реки — глубокое, спокойное и безжалостное, которое подсказывало: любое волнение, даже от брошенного в воду камня, рано или поздно уляжется. Но тишина после него будет уже не прежней.
Жизнь в деревне, подобно реке, имела свой нерушимый круговорот. Но появление Меланьи Васильевны с дочерьми стало тем самым камнем, от которого расходились круги, затрагивая всех.
Сенька заметил перемены первым, ведь он был наблюдателен, как лесной зверь.
Переправа стала местом паломничества. Мужики, которые раньше переезжали реку молча, уткнувшись в потрёпанные картузы, теперь находили массу неотложных дел по ту сторону, где стоял дом бабки Груни. Они задерживались на пароме, кашляли, начинали разговоры с дедом Кузьмой, но глаза их упрямо скользили к тропинке, ведущей на пригорок.
— Слышь, Кузьмич, — говорил широкоплечий лесник Архип, переминаясь с ноги на ногу. — Говорят, учительша-то наша… не простая. Из интеллигенции.
Муж, сказывают, в городе за решёткой остался, по политической статье.
Дед Кузьма хмурился, но в глазах вспыхивал азартный огонёк.
— Сплетни! Бабьи сказни! Человек трудиться приехал, детей учить. Какое нам дело до её прошлого?
— Да я то что… — Архип отводил взгляд. — Так, к слову.
А бабка Прасковья вела свою, тихую и беспощадную войну. Однажды вечером, когда дед, напевая, прилаживал на рубаху поблёкшую, но начищенную до блеска пуговицу от давнего парадного мундира, она не выдержала.
— Собираешься, старый кобель? — спросила она ровно, не отрываясь от штопки носка.
— Да вот… Проконсультировать насчёт школы надо. Внукам же учиться, — буркнул Кузьма, избегая её взгляда.
— Каким внукам? Наши-то давно выросли .
Прасковья воткнула иглу в подушечку и подняла на него тяжёлый взгляд. — Брось, Кузьма. Не твоего поля ягода. Видела я, как она на тебя смотрит. Как на шкаф старый. С любопытством, да с лёгкой жалостью. Ты ей не ровня. Ты ей — экспонат деревенского быта.
Дед вспыхнул, ударив кулаком по столу.
— Молчи, старая! Что ты понимаешь! Она — человек образованный, тонкий! А ты всю жизнь в навозе копошилась!
Наступила мёртвая тишина. Только трещал в печи огонь. Прасковья не заплакала, не закричала.
Она медленно поднялась, взяла корзину для картофеля и пошла к двери.
— В навозе, — повторила она тихо, уже на пороге. — В твоём же навозе, Кузьма. И детей на нём вырастила, и дом сберегла, пока ты на войне был. А тонкая-то, образованная… она, поди, и картошку-то чистить не умеет. Погляди, как долго продержится.
Дверь захлопнулась.
Дед остался один посреди горницы, и вся его напускная молодецкая удаль схлынула, оставив лишь горький осадок стыда и досады. Но привычка гнать неприятные мысли прочь взяла верх. Он тряхнул головой: «Баба дура, ревнует. Ничего не смыслит».
Тем временем, Сенька и Генка столкнулись с новой реальностью лицом к лицу.
Председатель, человек практичный, решил, что учительнице надо обживаться, а молодым парням — подрабатывать.
Он нарядил их в помощь по хозяйству: наколоть дров, подправить покосившийся забор, принести воды.
В первый же их визит на пригорок их встретила Варя. Она стояла на крыльце, обняв себя за плечи, хотя день был тёплый.
— Мама, тут какие-то… мужики пришли, — сказала она, даже не глядя на них, обращаясь вглубь избы.
— Не мужики, а помощники, — послышался спокойный голос Меланьи Васильевны.
Она вышла, вытирая руки о фартук. Увидев Сеньку, она на мгновение задержала на нём взгляд, будто вспоминая того самого паромщика. — Здравствуйте. Вас Федот Игнатьевич прислал?
— Да, — коротко кивнул Сенька. — Где дрова колоть?
Работа закипела.
Генка, красный от смущения и усердия, таскал воду, громко шлёпая ковшами. Сенька, скинув рубаху, мерно и мощно взмахивал колуном. Он чувствовал на себе взгляды: оценивающий — учительницы, любопытный — Юльки, которая пряталась за углом дома, и презрительно-скептический — Вари.
Во время короткого перерыва Меланья Васильевна вынесла им кружку с квасом.
— Спасибо, — сказала она просто. — Вы, я смотрю, привычные. Сенька, да?
Он кивнул, принимая кружку. Их пальцы едва соприкоснулись.
— А вы… сильно скучаете? По городу? — неожиданно для себя спросил он, тут же пожалев о бестактности.
Она задумалась, глядя вдаль, на синевшую за рекой полосу леса.
— Скучать — роскошь, — тихо ответила она. — Когда надо кормить детей, обустраивать быт, готовиться к урокам… Некогда скучать. Здесь… воздух хороший. И люди… разные.
В её голосе не было ни жалобы, ни восторга. Была констатация факта.
— А вы учить-то будете чему? Кроме французского? — брякнул Генка, вытирая лоб.
Меланья Васильевна улыбнулась, и лицо её сразу смягчилось, помолодело.
— Русскому языку. Математике. Истории. Географии. Буду учить, как реку на карте найти, и как силу тока вычислить, и почему листья осенью желтеют.
— А зачем это всё здесь? — раздался резкий голос Вари. Она подошла ближе. — Здесь всё и так понятно. Река — вот она. Сила — в мышцах. А листья желтеют, потому что так положено.
Сенька посмотрел на неё, потом на учительницу.
— Чтобы понять, что за рекой — не конец света, — вдруг сказал он грубовато, но твёрдо.
— А другой берег есть. И океаны. И чтобы силу тока можно было в лампочку направить, а не только на колку дров.
Меланья Васильевна с неожиданным интересом посмотрела на загорелого парня. Варя вспыхнула и, фыркнув, ушла в дом.
— Вы правы, Сенька, — сказала учительница. — Знание — это ещё один берег. И паром до него.
Когда работа была закончена и они уходили, Юлька не выдержала. Она выскочила из-за угла и сунула Сеньке в руку тёплую, завернутую в тряпицу картофелину, испечённую в золе.
— Это тебе… за помощь, — прошептала она и убежала.
Сенька развернул тряпицу. Картошка была чуть пригоревшая, пахла дымом и землёй. Не городское пирожное. Настоящая еда.
На обратном пути Генка не умолкал:
— Видал, какая Варька спесивая? А мать-то ничего, строгая только. А Юлька — золото!
Сенька молчал, разминая в пальцах тёплую картофелину.
Он думал не о спеси, не о красоте. Он думал о том, как сказала она: «Некогда скучать». И о том, каким твёрдым и спокойным был её голос, когда она говорила про паром к другому берегу.
В его мире, ограниченном рекой, лесом и паромом, появился новый, незнакомый ориентир — знание. И проводник к нему. И это волновало его куда больше, чем дедовы ухаживания. Это волновало, как предчувствие далёкого, но неизбежного паводка, который смоет старые границы.
. Продолжение следует...
Глава 2