Весна и вправду пришла рано, как предрекали старики. Снег быстро сошел, река взломала лед, дороги развезло так, что к лесу первые недели и подступиться было нельзя.
Аксинья даже радовалась этому бездорожью. Пока тропа к часовне тонула в грязи и талой воде, её сердце тоже не посмеет стремиться туда, куда не следует.
Но к Пасхе землю подсушило, и мать, заваривая чай из прошлогодней смородины, сказала словно между прочим:
— Надо бы отнести отцу Силуану гостинец. Старой картошки, муки, яиц. Негоже — он нам помог, а мы даже крошки не предложили.
Отец что-то буркнул невнятное, но не стал спорить.
Услышав это, Аксинья почувствовала, как внутри всё одновременно сжалось и распахнулось.
— Я… отнесу, — тихо сказала она, опуская глаза, чтобы мать не прочла в них лишнего. — Мне по пути: я к реке собиралась, бельё полоскать.
Мать посмотрела на неё пристально, слишком пристально.
— Неси, — всё же разрешила она. — Только смотри… не задерживайся. Дел немало.
Она аккуратно уложила в узелок десяток яиц, ломоть хлеба, пригоршню муки в мешочке, два клубня картошки. Получилось скудно, но когда Аксинья хотела добавить ещё, мать отвела её руку:
— Ему много не надо. Он не из тех, кто много ест. Лишь бы знал — мы помним.
Дорога к лесу теперь была не похожа на зимнюю. Чёрная жирная глина липла к сапогам, тянулась тяжёлыми комьями. Между кустов, где лежали сугробы, теперь торчали хрупкие стебли бурьяна, а в воздухе витал влажный запах прелой листвы.
Аксинья шла не спеша, хотя дома действительно ждали дела.
Каждый шаг был немым вопросом к себе: «Зачем ты идешь? Просто отнести гостинец или…?»
Она не договаривала даже мысленно, но вопрос обжигал изнутри.
Часовня показалась неожиданно. Светлое небо, темные ещё сосны и на пригорке — тот же скромный сруб с куполком, а рядом низкая избушка. В её окне, к удивлению Аксиньи, светился огонёк.
Она остановилась, перекрестилась и только потом постучала.
Сердце билось так громко, будто готово было выскочить и ворваться в келью первым.
— Войдите, — отозвался знакомый голос.
Он сидел за столом над раскрытой книгой — толстой, потемневшей, с красными буквами на полях. Рядом лежали пучки трав, сухие корешки, теплилась глиняная лампадка. В воздухе пахло не сыростью, а чем-то тёплым и сухим: можжевельником, зверобоем, воском.
Увидев её, он слегка приподнял брови.
— Аксинья, — произнёс он без вопроса, словно ждал.
— Вот… — Она протянула узелок, вдруг остро почувствовав, как бедно и неловко выглядит это подношение в его чистой келье. — От нас… от мамы. Благодарить велела. И… если можно, помолиться ещё за Федю. Хоть он и бегает уже, всё равно страшно.
Он взял узел, даже не заглянув внутрь, положил на лавку.
— Спасибо, — сказал спокойно. — Пусть Бог воздаст за вашу доброту. За Феодора молюсь. И за вас тоже.
У неё перехватило дыхание.
— За нас? — переспросила она недоверчиво.
— А как же? — Уголки его губ дрогнули. — Приходящим молиться — мой труд. Я не только по лесу хожу.
Она переступила с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.
— Присаживайся, — неожиданно предложил он, кивнув на край лавки. — Дорога после слякоти нелёгкая.
Она села, боясь задеть что-нибудь, словно в храме — всё вокруг казалось не просто вещами, а чем-то особенным.
Силуан некоторое время молча раскладывал травы, потом вдруг спросил:
— Как Федя? Не капризничает? Не ленится?
— Да нет, что вы… — Она оживилась, радуясь простой теме. — Всё скачет, мать ругается. На реку тянет, а вода ещё ледяная. Я его… — она запнулась и, сама себе удивившись, добавила: — Как вы велели, берегу.
— Это хорошо, — кивнул он. — Не только тело беречь нужно. Душу тоже. Особенно детскую.
Он замолчал, задумчиво глядя на пламя лампады. В тишине Аксинья слышала его ровное дыхание, потрескивание просыхающего дерева за стеной.
— А ты сама… — он повернулся к ней, — в церковь ходишь?
— Хожу, — поспешно ответила она. — Не каждое воскресенье, но… — Она вспыхнула, поняв, что перед ним лукавить бессмысленно.
— Не мне отчитываться, — мягко остановил он. — Не у меня грехи замаливают.
Сказал — и, будто спохватившись, добавил:
— Просто спрошу: когда стоишь там, у образа, о чём просишь?
Вопрос застал её врасплох. Она никогда не задумывалась. Как все: о здоровье, об урожае, чтобы не было пожара… И ещё — совсем недавно — чтобы «отец Силуан не забыл про Федю». Но сказать это вслух она не смела.
— Прошу… чтобы мама не хворала, — выдохнула она после паузы. — Чтобы отец с братом не ругались. Чтобы… — Она запнулась, чувствуя, как слёзы подступают по непонятной причине. — Чтобы Бог… не оставил.
Силуан кивнул — серьёзно, как равному.
— Это уже много, — сказал он. — Когда просят не только для себя. Но помни: просить — не всё. Надо и самим стараться Его не оставлять.
Слова эти легли на сердце Аксиньи тяжёлым и в то же время светлым грузом. Она не до конца понимала их, но чувствовала, что за ними — что-то важное, как лес за тонкой полосой поля.
Она поднялась, чувствуя, что если останется ещё на минуту, то обязательно скажет что-то лишнее — то, чего потом испугается.
— Мне пора, — тихо сказала она. — Дел много. Ещё раз спасибо. За всё.
Он посмотрел на неё пристально. Ей показалось, в его взгляде мелькнула тень беспокойства, но тут же исчезла.
— Ступай, — сказал он. — И, Аксинья… — Она уже была на пороге, остановилась. — Помни, что я говорил: сердце своё береги. От сплетен, от зависти, от злых слов… и от лишних мыслей тоже.
Она кивнула, не оборачиваясь, боясь, что если посмотрит на него сейчас, все её «лишние мысли» проступят на лице.
На улице воздух был свеж, прозрачен, по-весеннему хрупок. Солнце уже пригревало по-настоящему.
Спускаясь по подсохшей тропинке, Аксинья вдруг ясно поняла: с этого дня дорога к часовне будет для неё не просто лесной тропой, но и какой-то внутренней, тайной стёжкой, которую она боится, но всё равно будет наступать — хоть украдкой от самой себя, хоть прикрываясь узлом с провизией.
И сколько ни тверди про себя: «Он — Божий человек, монах, чужой», — глубоко внутри уже росло упрямое чувство, которое ни молитвой, ни страхом не выжечь.
Всю весну Аксинья жила словно вдвое.
Снаружи — как все: вода, корова, огород, грядки. Всё то же, что и раньше.
Но теперь каждый день был отмечен внутри невидимой чертой: «тогда я не знала его» и «теперь знаю».
Иногда, выливая помои или встряхивая половик, она вдруг замирала и смотрела туда, где за деревней поднимался лес.
Даже если за околицей всё сливалось в серую дымку, ей чудилось: там, среди деревьев, — маленькая точка сруба, а рядом избушка, где мерцает лампадка и кто-то, склонившись над книгой, тихо шепчет.
— Чего застыла? — одёргивала мать. — Вон полено нерасколотое.
Аксинья вздрагивала, брала топор, но в каждом ударе, как в стуке сердца, слышалось: «сердце своё береги… от лишних мыслей».
На Пасху в церкви было тесно и шумно. Батюшка громогласно возглашал: «Христос воскресе!» Бабы, толкаясь, то забывали ответить, то хором выдыхали: «Воистину воскресе!»
Аксинья стояла у двери, прижимая к груди скромный кулич. Она то и дело вставала на цыпочки, поглядывая к дверному проёму у алтаря, где иногда вставали странники.
Но Силуана там не было.
«Конечно, — одёрнула она себя. — Он затворник. Ему, может, и нельзя».
И всё равно внутри шевельнулась обидная нотка: ему «нельзя» в церковь, а ей «нельзя» в его келью. Странным образом от этой мысли становилось не легче, а тяжелее.
После освящения на паперти толпились люди. Где-то мелькнул голос Авдотьи:
— Говорю вам, не будь того Силуана, не бегал бы Федюшка сейчас.
— А чего ж он в церковь-то не пришёл? — ядовито спросила соседка Пелагея. — Велик день, а он в избушке сидит?
— Ему, может, и без нас с Богом разговаривать можно, — отрезала Авдотья. — Не тебе судить.
Слова повисли в воздухе. «В своей избушке…» — отозвалось в Аксинье. Ей представилось, как он сейчас, в одиночестве, поёт «Христос воскресе…» — тихо, без хора, и от этого даже правдивее.
Той же ночью, уже дома, мать вдруг сказала:
— Завтра отнесёшь ему яиц освящённых. И кулича краешек. На то и Пасха, чтобы радостью делиться.
Сказала просто, без подозрений. Аксинья кивнула, а внутри всё встрепенулось, как испуганная птица.
Шла она в лес уже без прежнего страха: тропинка подсохла, лишь в ложбинах лежали грязные остатки снега. Солнце слепило глаза, по лужам бегали блики. Берёзы стояли голые, но почки на них уже набухли.
Часовня встретила её стуком дятла, а из трубы поднимался тонкий дымок.
— Это я, — сказала она, толкая дверь. — Аксинья.
— Войди, — отозвался он.
Он был другим: не в зимней одежде, а в поношенном, но чистом подряснике, с засученными рукавами. На столе лежали травы. Солнечный квадрат бегал по полу.
— Христос воскресе, отец Силуан, — выдохнула она.
Он поднял глаза, и в них мелькнула тёплая искорка, которой она раньше не видела.
— Воистину воскресе, раба Божия Аксинья.
Она поставила на стол свёрток: куличик, три крашеных яйца, одно чуть треснувшее. Ей стало стыдно за эту трещину.
— От нас. Мать с Пасхой вас поздравить велела.
— Спасибо, — он перекрестил угощение. — Главное — не сколько, а с каким сердцем.
Сказал и глянул на неё быстрым, почти беззащитным взглядом. Она опустила глаза.
— Как в деревне Пасху встретили? — спросил он, заворачивая кулич. — Батюшка, небось, голос сорвал?
— Почти, — улыбнулась она. — Кричал так, что даже Пелагея притихла.
Он чуть хмыкнул. Ей захотелось рассказать ему всё: и про сплетни, и про треснувшее яйцо, и про Федю со свечой. Но слова собрались в один комок и застряли в горле.
— Я ненадолго, — сказала она, жалея каждый уходящий миг. — Дел дома…
— Дел у всех, — спокойно ответил он. — Передай матери, что я за вас молился сегодня. За всех поимённо.
— Прямо… поимённо? — удивилась она, и в голове всплыл образ: он, на коленях, перечисляет: «Феодора… Марию… Павла… Аксинью…»
— А как же, — серьёзно кивнул он. — У Бога имён не забывают.
Она уже собралась уходить, как он вдруг добавил тише:
— И о себе не забывай просить. Не только о ближних.
Она кивнула, уловив в этих привычных словах какой-то иной смысл: просить не только о хлебе насущном, но и о том, с чем она сама не может разобраться.
На обратном пути солнечные блики в лужах казались ей чьими-то испытующими взглядами. Она торопилась к дому, и каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться, словно она совершала что-то запретное.
Продолжение https://dzen.ru/a/aX3pN3djTjfGZQ-v