— Знак жизни — признак присутствия.
— Нет, — громко произнесла она вслух. — Никакой сентиментальности. Это лишнее.
— Так, что тут у нас? — Ирина оглядела полку. — Шампунь его. Отлично. Отправляйся в мусорку, шампунь. От облысения, ха‑ха, не поможет.
Бутылка полетела вслед за шапкой — как и какие‑то щётки для обуви, полотенца, зубная паста для курильщиков.
Следующим на очереди был кабинет — бывший кабинет бывшего мужа.
На столе лежали какие‑то бумаги, которые Ирина моментально отправила в мусор.
«Не забрал, — злобно подумала она. — Так и надо. Не мои проблемы. Сам сказал, чтобы я тут прибралась».
На столе отпечаталось колечко от кофейной чашки. Влад всегда ставил кружку в одно и то же место, не используя подставку. И говорил, что дерево живое, ему не страшно.
И вот это кольцо, этот след, впитавшийся в лак, остался как какая‑то окаменелость — отпечаток ушедшей эпохи.
Ира сбегала на кухню за пятновыводителем, обильно полила им пятно, а сама села в кресло, которое много лет назад долго и придирчиво выбирал Влад. Удобное, вместительное.
«В нём я буду проводить полжизни», — шутил мужчина. И провёл.
А потом жизнь из этого кресла куда‑то улетучилась. Осталась только привычка сидеть в нём, уставясь в монитор.
«Наверное, когда‑то тогда и превратились мы с Владом из любящих и дружных супругов в две параллельные линии, — подумала Ирина. — Которые раньше лишь из‑за оптического обмана казались пересекающимися.
Мы жили в одном пространстве, но наши миры больше не имели точек соприкосновения. Вот такая геометрия. Если вместе смотрели одни фильмы, то это была лишь иллюзия сопричастности. Будто мы были случайными попутчиками в одном купе, но ехали до разных станций.
Мы ведь не разрушили наш брак…»
Внезапно Иру осенило: «И незачем искать виноватых, правых. Мы просто дожили его. Срок годности истёк… Или срок службы — до самого конца выжили всё, что было можно. А теперь мне надо всё это из головы быстрее вытряхнуть и дальше спокойно идти одной.
Марина права — я ещё не старая. Впереди много лет, и насколько они будут интересными, насыщенными и плодотворными, зависит только от меня одной, а никак не от Влада.
Да, сейчас мне страшно. Идти одной по незнакомой дороге… Мало в этом приятного. Зато, как дочка сказала, никто не отвлекает своими капризами и прихотями, советами и нравоучениями.
И эта квартира… Теперь это уже не дом, а всего лишь какой‑то пересадочный пункт, вокзал, станция. И чем быстрее её продадим, тем проще будет дальше».
Потихоньку Ирина разбиралась со старыми вещами. Комнаты очистились, стали почти стерильными, чужими. Но стало легче. Ирина теперь не цеплялась взглядом за какую‑нибудь книгу бывшего мужа, небрежно брошенную на кресло футболку или запрятанный между диванными подушками носок. На балконе не пахло сигаретами.
А на кухне — кофе…
Мысль пришла внезапно, как спазм.
— Кладовка! — схватилась за голову Ирина, посмотрев на себя в большое зеркало, в котором отражался кусок двери в эту самую кладовую.
«Это надо было забыть. Как говорится, слона‑то я и не заметила. Надо срочно её разобрать, пока ещё запал остался, а то это вечное „потом“…
Может, это какой‑то инстинкт самосохранения — выгребать из закоулков физического пространства весь хлам? Или просто отчаяние, доведённое до точки кипения? Когда любое действие, даже самое бессмысленное, кажется спасением от паралича».
Кладовка — тёмная, забитая до отказа хламом, куда сваливали всё, что было жалко выбросить, но ненужно в быту. Дверь в неё, хоть и располагалась на самом виду, почему‑то из этого вида постоянно ускользала.
Ира так увлеклась уборкой, что совершенно забыла о самом существовании этой каморки. Собственно, уже давно она и не заходила туда — как и Влад. Оба понимали, что рано или поздно там придётся прибираться, но никто не решался взять на себя эту роль.
Кастинг прошёл без всякого согласия Иры. Выгребать барахло из кладовки пришлось ей — хотела она того или нет.
Дверь прочно засела в раме, не желая открываться.
Или доски отсырели, или замок заело, или сама жизнь была против. Ира какое‑то время колебалась, стоит ли туда вообще лезть, но всё же пересилила себя.
Силой, которую она даже в себе не подозревала, — силой, в которой слились в единое целое отчаяние и желание начать всё заново, — Ира дёрнула на себя дверь и чуть не упала.
Зато путь в кладовку был открыт.
В нос ударил запах нафталина, пыли и затхлости — тот самый, очевидный аромат прошлого. Женщина нажала клавишу выключателя. Лампочка — слабая, в 40 Вт — озарила свалку памяти.
Кипы перевязанных бечёвкой старых журналов, коробки с никому не нужными ёлочными игрушками, потрескавшиеся лыжи, забытые спортивные сумки Влада, Ирины студенческие конспекты… Она принялась вытаскивать всё это, создавая на полу коридора ещё один хаос.
Руки делали своё дело механически, безжалостно, а голова была пуста и тяжела одновременно.
И вдруг — в глубине, за коробкой с компакт‑дисками…
«Боже, как давно никто не слушал эти CD», — подумала Ира и увидела его: старый кожаный чемодан, потёртый на углах. Отцовский. Она узнала его сразу.
После папиной смерти мама отдала его дочери со словами:
— Пригодится в дорогу. Может, будете путешествовать, как когда‑то твой отец.
Но в дальнюю дорогу Ира с Владом так ни разу и не выбрались. Всё больше — на дачу, на юг по путёвке «всё включено». В турецких отелях такой чемодан выглядел бы странно, а люди в аэропортах косились бы на него как на диковину.
Единственным путешествием этого раритета были кочёвки с антресолей в кладовку.
Ирина вытащила его на свет. Он был тяжёлым, будто вся история обрела вдруг вес.
Женщина расстегнула потрескавшиеся ремни и подняла крышку. Внутри пахло чем‑то удивительным и незнакомым — запахом старых вокзалов и далёких странствий.
Чемодан был пуст, если не считать пожелтевшей газеты на дне. Дата — июнь 1998 года.
«Кажется, в то лето я в последний раз ездила с родителями в Анапу или в Геленджик», — подумала Ирина. — «Уже и не помню… Так много времени прошло».
На газете лежала высохшая, почти вся осыпавшаяся веточка лаванды. Женщина взяла её и потёрла пальцами. Хрупкие соцветия окончательно осыпались, наполнив воздух тонким, горьковато‑сладким ароматом.
И вот тут, сидя на полу в захламлённом коридоре среди обломков своего прошлого, Ира почувствовала нечто, от чего её сердце затрепетало — уже давно такого не было.
Тихий, почти неслышный, но отчётливый щелчок где‑то внутри, глубоко, в самом центре механизма её души.
«А почему бы и нет?» — пристально посмотрела на чемодан, потом на дверь квартиры и снова на чемодан женщина. — «Наверное, стоит хоть раз послушать Марину, поддаться зову души. Да и папа был бы очень рад, если бы его верный друг вновь покинул пределы городской квартиры и отправился в неведомые дали».
Сердце учащённо забилось, а в голове зазвенел задорный голос, полный ожидания чуда, подгоняющий:
— Давай! Страх — это лишь иллюзия в твоей собственной голове.
Решение созрело мгновенно, как вспышка: она едет — сейчас, немедленно, и плевать на всё.
Она просто возьмёт этот чемодан, положит в него самое необходимое, купит билет на первый попавшийся поезд, уходящий куда угодно — лишь бы подальше отсюда, — и начнёт всё заново. С чистого листа. С пустого, ждущего своего наполнения чемодана.
Это была даже не мысль, а самый настоящий зов.
Физическое ощущение внезапно обретённой свободы хлынуло в сознание Ирины, как глоток ледяного воздуха после длительного пребывания в задымлённом помещении. Женщина вскочила на ноги, забыв об апатии и хандре. В её глазах зажёгся огонёк, которого не было с тех самых пор, как Влад впервые задержался на работе без предупреждения.
Ира потащила чемодан в спальню — её спальню, только её.
Странный, почти ритуальный процесс сборов мог показаться стороннему наблюдателю нелепым представлением в забытом театре.
«Что взять с собой?» — подумала Ирина и решила подойти к решению этого вопроса с философской серьёзностью.
Она не просто выбирала джинсы и платья — она решала, какие именно воспоминания возьмёт в дорогу, а какие не заслуживают даже упоминания.
Чемодан постепенно наполнялся смыслом в виде вороха цветных материй.
«Косметика», — кусая губу, подумала Ирина.
Продолжение....