— Так, это всё мусор. Эти помады и духи нравились Владу, а вот эти он терпеть не мог. А я балдею.
Крем с запахом апельсина, духи с ароматом фиалок и кожи… Бельё тоже — только удобное и практичное. К чёрту все эти бесполезные кружева, от которых никакого толку. Я буду жить для себя, для своего удовольствия. К чему эти нелепые ширмы слепого угождения непонятно кому?
Собрав всё, что было нужно, Ира окинула взглядом шкаф. Теперь он больше напоминал музей. Она не испытывала ни злобы, ни ненависти — лишь пустоту. Всё это было лишь частью пейзажа, который она покидала, чтобы обрести себя на иных полотнах жизни.
Телефон зазвонил. Мама.
Ирина посмотрела на экран и вздохнула с какой‑то чуждой ей теперь горечью. Она знала, о чём будет разговор: сочувствие, смешанное с упрёками и приправленное жалостью. «Я же тебе говорила, надо было держать ухо востро. Все мужики одинаковые… — бесконечная цепь чужих мнений и мыслей.
Это материнская любовь — обременительная и душная, как шуба в сорокаградусную жару.
— Да, мам.
— Дочка, привет! — бодрым колоколом прогремел в трубке низкий голос Елены Львовны. — Ты как? Кушала?
— Всё хорошо, мам, — усмехнулась Ирина, умиляясь этой трогательной заботе. Хоть ей уже и было за сорок, для мамы она всё равно оставалась маленькой девочкой с плохим аппетитом.
— Я собираюсь в отпуск.
— В отпуск? — изумилась Елена Львовна и на пару секунд замолчала, тревожно переваривая услышанное. — С кем?
— Одна, — улыбнулась Ира, гордясь своим решением.
— Как одна? — ещё больше удивилась мать.
— Ты там совсем от отчаяния с ума сходишь?!
— Работа… Пока решила отдохнуть. Работа не волк, в лес не убежит. На сайте я уже опубликовала баннер, что пока заказы не принимаю. Да и всех постоянных предупредила. И вовсе я с ума не схожу. Мы посоветовались с Мариной — она только за. После развода надо как можно скорее прийти в себя. Отдых и путешествия мне только на пользу пойдут.
— К тому же я тут нашла старый папин чемодан. Помнишь? Такой коричневый, с карамельными перфорированными вставками.
— Ещё бы не помнить, — усмехнулась Елена Львовна. — Он с ним неразлучен был.
— Ну вот, ты же сама его мне отдала со словами, что пригодится.
— Знаю, немного припозднилась я с поездкой. Но лучше поздно, чем никогда.
— Допустим, — насторожилась мать.
— А куда же ты едешь?
— Пока не знаю, — подняла глаза к потолку Ирина. — Просто поеду подумать.
— Подумать? — взволнованно отозвалась Елена Львовна. — Доченька, тебе к психологу надо, а не в отпуск одной. Вдруг что… И вообще, хватит там одной сидеть в четырёх стенах. Съезжай ко мне, я тебе всегда рада. Здесь твой дом.
Ирина улыбнулась. Впервые за долгие месяцы улыбка была не кривой гримасой, а настоящим проявлением эмоций.
— Мамуля, лучшего психолога, чем дорога и смена декораций, человечество ещё не придумало. Да мне любой спец посоветует сделать то, до чего я и сама бесплатно додумалась. Я всё решила, не волнуйся. Люблю тебя.
Ира положила трубку, чувствуя лёгкое головокружение от собственной решимости. Ах, как давно она не принимала столь категоричных, самостоятельных решений! Постоянно советовалась с Владом, оборачивалась на его мнение… И до чего же вдруг это давно забытое оказалось приятно.
Ирина купила билет через приложение — не в самолёт, не в комфортабельное купе поезда. Она выбрала обычный плацкартный вагон — как говорится, ближе к людям — до конечной, до города К. Ира даже не задумывалась, где это — К. И это было идеально. Поездка занимала больше суток — целая вечность, отделяющая её от прошлого.
Пока женщина выбирала билет на телефоне, пришло сухое сообщение от Влада:
Заеду послезавтра за оставшимися вещами. Ты будешь?
Ирина набрала ответ, не задумываясь:
Нет. Ключ у консьержки. Забирай всё, что сочтёшь нужным. Мне ничего не нужно.
«Если, конечно, найдёшь здесь хоть что‑то своё», — с нескрываемым злорадством усмехнулась она, отправляя сообщение. А потом просто заблокировала номер бывшего мужа. Просто как будто стёрла ластиком ненужную надпись.
Щелчок — ещё один.
В ночь перед отъездом Ирина никак не могла уснуть. Всё косилась из спальни на видневшийся в коридоре угол отцовского чемодана. Он, как верный пёс, ждал её.
На вокзале нужно было быть в 6:00 утра. А Ира всё бродила по квартире, прощаясь — но не с Владом. Нет.
Она прощалась с той Ириной, которая жила здесь больше двадцати лет, — с женщиной, что верила в «долго и счастливо», пока оно просто не взяло и закончилось.
Она думала о том, что всё это время совершенно бездарно растворялась в муже: терпела его пренебрежение, находила оправдание в усталости и работе.
«Как же мы, женщины, разрешаем себя использовать? — размышляла она, глядя в тёмное окно, где отражалось её бледное лицо. — Мы словно губка, впитывающая чужие настроения, чужие амбиции, цели, мечты. А потом нас просто отжимают — и мы высыхаем. Становимся сухими и жёсткими, как какая‑то безжизненная корка.
Пора снова напитаться влагой — собственной, а не чужой.
Если задуматься, то я ведь так давно ничего для себя не хотела. Да, со стороны всё гладко и сладко — причём во всех смыслах. Тортики эти… неплохой заработок, счастливый брак. Подруги завидовали, мама хвалила — а толку?
Торты уже оскомину набили. За десять лет я исчерпала себя как кондитер: ни новых идей, ни прежнего рвения. Всё делала на автопилоте, машинально. Хоть и получалось в итоге вкусно и красиво — людям нравилось, — а душа… Точнее, её отсутствие так никто и не заметил.
Всем важна лишь форма.
Да что ж душой кривить — я сама всё это время только о внешнем благополучии и заботилась. Как и Влад.
Как Маринка выросла, так и стало пусто.
Ира подошла к чемодану, провела ладонью по кожаным ремням, по перфорированным вставкам, сжала мягкую ручку.
— Пора, — прошептала она.
На вокзале царило истинное вавилонское столпотворение. Казалось, люди как‑то негласно сговорились и решили вдруг все разом покинуть насиженные места, отправляясь в неведомые — или ведомые — дали. А кто — просто на дачу.
Мощные потоки энергии, вечное движение и гул тысячи голосов пронизывали пространство, демонстрируя жизнь в её неукрашенном виде.
Тётки с баулами, обнимающиеся парочки, мужики с хмурыми лицами, плачущие дети, их измождённые мамаши, толпящиеся у киосков с водой и снеками…
Ирина, волоча свой старомодный чемодан, чувствовала себя частью чего‑то большого и важного. Она больше не была брошенной женой.
Эта высокая женщина в простом спортивном костюме, с коричневым потрёпанным чемоданом, волосами, убранными в хвост, и в удобных кроссовках была Ириной‑путешественницей, Ириной‑искательницей — бесстрашной, неутомимой, любознательной.
Взглянув на светящееся табло с номерами поездов, Ира отыскала свой путь, после чего уверенно направилась на перрон. Поднялась по крутым ступенькам, широко улыбнувшись проводнице, и вдохнула тот самый, ни с чем не сравнимый запах плацкартного вагона — запах дороги, чистого белья, варёной картошки и жареной курицы.
Пассажиры уже вовсю обживали свои места: распаковывали провизию, заводили знакомства. Иринино место было на нижней боковушке — без соседей. Она пристроила чемодан и села, глядя на суетящихся на перроне людей.
Каждый — со своей драмой, историей, своими радостями и печалями, заботами. У кого‑то, как у неё самой, билет был только в одну сторону.
Поезд тронулся. Именно в этот момент Ирина поняла, что задержала дыхание. Она шумно выдохнула — долго, глубоко, будто выдавливая из себя весь тот яд, что копился годами в виде невысказанных обид и молчаливых, неудобных компромиссов.
За окном поплыли задние дворы её родного города — уродливые и оттого настоящие, а потом дачи, поля, леса. Женщина не отрывала взгляда от этих картинок обычной жизни. Это был своеобразный сеанс терапии, медитация.
Мелькающие пейзажи стирали прошлое, как отбеливатель — пятна с белой простыни.
Напротив устроилась пожилая пара. Они молча пили чай из своих кружек, изредка переговариваясь взглядами. Ирина смотрела на них украдкой — без зависти, с чувством светлой грусти. Так могло быть и у неё с Владом… Но каждый избрал иной путь, и в этом не было вселенской трагедии.
Ночь в поезде — это отдельное состояние бытия, особое таинство, своего рода чистилище на колёсах.
Ирина пристроилась у окна, уперев лоб в прохладное стекло. За ним плыла тьма, изредка прорезаемая одинокими огнями какой‑нибудь забытой Богом станции или деревни. Каждый такой огонёк — чья‑то жизнь, чья‑то история, остающаяся там, позади, утопающая в темноте и стуке колёс.
Продолжение очень скоро...