Задумывались ли вы, что мы на самом деле подразумеваем, когда говорим «народ»? Это не просто люди, не толпа и не сообщество. Это особая культурная и политическая конструкция, в которой сплавлены миф, мораль и власть.
Вы наверняка слышали фразу из одного культового фильма: «Народ у нас прекрасный. А вот люди — г...но». В этой шутке — ключ к пониманию одной из главных идей русской культуры.
Русская литература создала и отточила концепт народа, превратив его в главный источник легитимности и нравственной правды на протяжении двух веков.
Что это за таинственный «народ», который прекрасен, пока мы не видим отдельных «людей»? И почему русская литература три века подряд пыталась понять, спасти и обожествить эту загадочную сущность? Что происходит, когда этот институт трескается? Кто сегодня встает на его место?
Народ vs. Бог: великая замена
До революции власть в России легитимизировал не народ, а Бог.
Царь — помазанник Божий. В русской политической традиции царская власть рассматривалась как установленная Богом. Иван Грозный в переписке с польскими правителями подчёркивал своё превосходство, утверждая, что он — «царь всея Руси» по божественному праву и преемник византийских императоров, тогда как польский король — всего лишь правитель одного народа, не имеющий царского достоинства.
Революция 1917 года совершила грандиозный переворот: она делегитимизировала Бога и передала власть народу. «Вся власть Советам!» — это значит: власть народу. С этого момента не Бог, а Народ стал высшим источником морали, права и легитимности.
Революция — это власть народа. Но кто он, этот народ? Откуда он взялся?
Литература как фабрика народных образов
Русская литература XIX века стала главным институтом по обожествлению народа. Если раньше иконы писали лики святых, то писатели стали писать иконы народной святости.
Возьмём Толстого. В его эпохе быть «ближе к народу», слушать его «правду» — было знаком хорошего тона в передовой мысли. Толстой, конечно, не устоял перед трендом. Его поздние идеи «опрощения» и «непротивления» идеально ложились на моду. Но был один нюанс: диссонанс с практикой. Пока он писал о нравственной чистоте мужика, он продолжал управлять обширными имениями, извлекая из того же «народа» немалые доходы.
Так рождались персонажи вроде Платона Каратаева из «Войны и мира» — не живой человек, а идеологическая матрёшка. Уродливо-идеальный, как «сферический крестьянин в вакууме». Он должен был воплотить «роевое начало», народную мудрость — и стал больше похож на схему, чем на человека.
На этой моде блестяще сделал карьеру Максим Горький. С пафосом изображая босяка-пролетария, он получал гонорары, в разы превышавшие доходы университетского профессора (а профессор в те времена был очень состоятельным человеком). Народ стал интеллектуальным фетишем, а его изображение — социальным лифтом.
Разумеется, нарратив о народе не был монолитным — внутри него шла борьба за смысл. Например, народ-богоносец (носитель святости) конкурировал с народом-гностиком (носителем тайного знания-«правды»).
Но ключевое в том, что эти различия не меняли сути. Будь то святость или знание, народ неизменно наделялся статусом высшей, почти метафизической инстанции — единственного подлинного источника легитимности и морали в мире, утратившем сакральные ориентиры.
Интеллигенция как голос народа
Неоспоримая вера в народ напрямую породила феномен русской интеллигенции — не просто образованного класса, а коллективного уполномоченного народа. Её суть — в самопровозглашённой роли выразителя народных интересов и совести. Интеллигент — это медиум, который должен, пройдя через ритуал «хождения в народ» (как Пьер Безухов в плену), обрести подлинное знание о его нуждах и говорить от его сакрального имени.
Внутри этого проекта таилось неустранимое напряжение: народ виделся как носитель одновременно природной мудрости и патриархальной темноты. Его следовало и почитать как источник истины, и решительно переделывать — просвещать и освобождать.
Именно эта амбивалентная конструкция легла в основу идеологии советского государства. Оно унаследовало миссию интеллигенции и русской литературы в гигантском масштабе: стать верховным перераспределителем и просветителем, карающим «эксплуататоров» во имя народа и наставляющим сам народ, как строгий, но любящий ментор.
Большевистская идеология совершила над понятием «народ» принципиальную операцию. Она не просто отказалась от народнической идеализации патриархального крестьянства как носителя особой правды — она дискредитировала сам «народ» как недифференцированную, стихийную массу. На смену этой аморфной общности была предложена строгая классовая модель, в которой мессианская роль была отведена пролетариату.
Пролетариат мыслился не просто как один из классов, а как универсальный исторический субъект, социальный аналог стволовой клетки, способной к разнообразным метаморфозам.
Благодаря своему положению в индустриальном производстве и мнимой освобождённости от частнособственнических «предрассудков» он виделся обладателем особой «сознательности» (классового сознания).
Народ как конструкция и объект преобразования
Эта осознанность делала его способным к тотальному преобразованию (метаморфозам): от управления государством («диктатура пролетариата») до создания новой культуры («пролетарская культура») и осуществления научно-технического прогресса (через рабочих-рационализаторов и выдвиженцев в инженеры).
В соответствии с марксистской догмой, изложенной в «Тезисах о Фейербахе», задача состояла в преобразовании социальной природы - не в использовании существующего «народа», а в сознательном конструировании новой общности силами передового класса. Таким образом, «советский народ» становился не исходной данностью, а результатом проекта, продуктом осознанного созидания и морально-волевых усилий авангарда.
В этой схеме интеллигенция подверглась жёсткому разделению на «буржуазную» (обслуживающую интересы эксплуататоров или идеализирующую «тёмный» народ) и «пролетарскую». Последняя мыслилась как авангард и созидатель нового народа, его ментор и инженер.
В 1960-е годы, на волне научно-технической революции, на роль нового авангарда начала претендовать научно-техническая интеллигенция («физики»), предлагая заменить классовую сознательность — компетентностью, а революционную волю — научной рациональностью.
Однако фундаментальная конструкция — симбиоз интеллигенции (авангарда-ментора) и возделываемого, воспитуемого ею народа — осталась незыблемой. Менялся лишь образ авангарда (от революционного пролетариата к технократической элите), но сохранялась сама патерналистская логика «просвещения сверху» и вера в то, что подлинный народ должен быть не просто найден, а создан и осчастливен в результате целенаправленных усилий избранного носителя исторической правды.
Эта модель, унаследованная ещё от русской интеллигенции XIX века, оказалась удивительно устойчивым каркасом для различных идеологических проектов XX столетия.
Эта конструкция работала на ура весь XIX и первую половину XX века. Но затем начала рассыпаться.
Кризис конструкции «народ»
Эта мощная интеллектуальная машина — литература как фабрика, интеллигенция как медиум, народ как сакральный источник — безотказно работала более полутора веков. Но к середине XX века в её механизме послышался скрежет, а к концу столетия он окончательно заклинило. Рассыпаться начала не одна шестерёнка, а вся система передач.
Советский человек 1970-80-х, получивший образование и погружённый в быт, уже не видел себя ни в лубочном крестьянине, ни в героическом пролетарии. Его идеалом становился не народный коллектив, а индивидуальное благополучие («квартира, дача, машина»). Риторика о народе превращалась в фон для партийных съездов, не находя отклика в частной жизни.
Советская власть, присвоив себе роль единственного выразителя и наставника народа, в конце концов убила саму идею независимого народного голоса. Всякое инакомыслие объявлялось «антинародным». К 1980-м годам эта риторика стала пустым звуком на фоне товарного дефицита и войны в Афганистане.
Когда в 1991 году народ молча не вышел защищать «свою» власть, это стало окончательным доказательством: великая конструкция обратилась в пыль. Народ предпочёл раствориться в толпе потребителей и частных лиц.
Конец XX века стал временем великого обрушения. Под грузом собственных противоречий рухнул целый культурный космос, построенный вокруг фигуры Народа.
Падение жрецов. Интеллигенция, самопровозглашённая каста жрецов и толкователей народной души, дискредитировала себя. Одни продались власти, другие погрузились в бесплодное эмигрантское или кухонное брюзжание. Их претензия быть «голосом безгласного народа» стала звучать как насмешка в эпоху, когда сам этот «народ» хотел говорить о дизайне джинсов, а не о всемирной скорби.
Распад монолита. Иллюзия единого, монолитного народа рассыпалась, как карточный домик. На авансцену вышли конкретные люди с конкретными интересами: «цеховики» мечтали о легализации бизнеса, диссиденты — о свободе, рабочие — о колбасе и дефицитных товарах, а номенклатура — о сохранении привилегий. Общество предстало не соборным телом, а шумным базаром частных устремлений.
Утрата святыни. Наконец, померк сам сакральный образ. Вера в народ-страдальца и народ-мудреца не пережила столкновения с цинизмом позднесоветского быта и кровавыми уроками недавней истории. Икона потускнела.
Так испарился великий абстрактный субъект — источник морали, смысла и права на власть. Однако образовавшаяся пустота начала с тревожной силой притягивать к себе новые мифы и новых претендентов.
А что у других народов?
Любопытно, что это время — финал XX века — стало моментом глобального кризиса для больших объединяющих проектов. Россия оказалась не одинока.
США: от нации к расколу. Там, где когда-то господствовала идея единой американской нации (American nation), основанной на общих ценностях и гражданстве, "плавильном котле", нарастает поляризация. Страна раскалывается на непримиримые лагеря, и понятие «народа» как целого теряет смысл, уступая место лозунгам «мы против них».
Евросоюз: бюрократия без души. Европа совершила почти обратное: создала образцовую единую бюрократию и правовое пространство, но так и не смогла вдыхать в эту конструкцию жизнь. Проект «европейского народа» не состоялся. У европейцев есть паспорта Союза, общие правила и кризисы, но нет общего культурного пространства, которое бы грело душу и оправдывало жертвы.
Так что крах «народа» в СССР и России — это частный случай общей болезни эпохи. Мир перешёл в эру либо холодных административных союзов (как ЕС), либо жарких внутренних конфликтов за право говорить от имени «истинных» наследников утраченной общности.
А может вернёмся?
Многие тоскуют по простоте прошлого и надеются, что на опустевший пьедестал, где раньше стоял «народ», вернётся проверенная временем фигура — Бог и официальная религия. Но история, кажется, пошла другим путём, и причины — в устройстве самого современного мира.
Во-первых, государства научились отделяться от религии. Принцип отделения церкви от государства — это не просто идеологический каприз или дань моде.
Это технология безопасности, усвоенная после веков кровопролитных религиозных войн. Историческая динамика такова: стоит церкви стать официальным инструментом власти, как она тут же начинает становиться частью легитимного государственного насилия. Чтобы доказать свою полезность государству, она должна чётко отделять «своих» («истинно верующих») от «чужих» («еретиков» или инаковерующих), сея семена религиозной, а затем и гражданской розни.
Однако если церковь пытается избежать этой роли, смягчает доктрину и идёт на компромиссы, она становится ненужной государству. В результате её покидают и фанатичные «истинно верующие», жаждущие жёстких границ, и «еретики», для которых она уже не представляет ни реальной угрозы, ни авторитетного оппонента. Она оказывается в подвешенном состоянии, утрачивая как духовный авторитет, так и политическое влияние.
Современные государства, стремящиеся к стабильности, не могут себе позволить интегрировать церковь в механизмы госуправления и поэтому они демилитаризируют сферы сакрального, и делают религию частным делом граждан.
Во-вторых, и сами люди перестали воспринимать веру как нечто общеобязательное и государственно необходимое.
Религия для современного человека — это всё чаще личный духовный ландшафт, часть внутреннего мира, а не пропуск в политическую общность или нужную тусовку и не привилегия от государства.
Кто встаёт на место «народа»?
Новые претенденты на власть и правду
Сегодня мы наблюдаем, как разные группы пытаются занять вакантное место «народа» — то есть стать новым источником морального авторитета и легитимности. Это не политическая борьба, а борьба смыслов.
Нации и этнические группы. «Национальная культура» и ее традиции стали новым коллективным телом, от имени которого говорят и наделяют властью.
Маргинализированные группы как носители «правды».
Феномен Джорджа Флойда в США. Страдающее меньшинство становится моральным мерилом для всего общества.
Женщины и "слабые". Опра Уинфри, выросшая из бедности, стала глобальным «голосом из народа».
Одиночки и борцы с системой — их «угнетённость» и успех в борьбе даёт им право на особую, неоспоримую истину.
Профессиональные касты — новые меритократы.
IT-специалисты — современные жрецы. Сегодня модно заглядывать в рот IT-шникам, веря, что они, носители «тайных» технологий, знают правду об ИИ и будущем. Они — новые пророки (как некода, рабочие или пролетарии), а их код — новое писание.
Но есть проблема: ни одна из этих групп не обладает прежней безусловной легитимностью «народа».
Поэтому власть в мире постепенно диффундирует — перетекает от «народной» легитимности к сословной. Реальным источником власти становится сама система и властное сословие, которое её обслуживает.
Мы возвращаемся к смыслам и логике, похожей на досоветскую, но уже без Бога.
Что читать и обсуждать? Навигатор по теме
Если эта тема вас зацепила, вот что можно почитать и обсудить в книжном клубе.
Золотой век конструирования понятия "народ"
- Н.А. Некрасов — поэма «Кому на Руси жить хорошо». Поиск счастливого человека в народе как главный литературный проект.
- И.С. Тургенев — «Записки охотника». Народ прекрасен, поэтичен и… объективирован взглядом барина.
- Ф.М. Достоевский — «Дневник писателя». Народ-богоносец как центральная идея.
Критика проекта
- А.П. Чехов — рассказ «Мужики». Без романтики. Грязь, безысходность и крах интеллигентских иллюзий.
- И.А. Бунин — «Деревня». Жесткая деконструкция мифа о благородном крестьянине.
- М. Горький — «На дне». Идеологизированный образ «босяка» — уже не народ, но всё ещё объект для сочувствия и проекций.
Вопросы для дискуссии в книжном клубе:
- Платон Каратаев — живой персонаж или идеологическая кукла? Почему о нём так непонятно читать сегодня?
- Кто сегодня в нашей культуре выполняет роль «народа» — ту группу, на которую мы проецируем свои надежды и чью «правду» считаем самой важной?
- IT-специалист как новый пророк: это временная мода или устойчивый тренд? Кто был таким же «носителем тайного знания» в другие эпохи?
- Что происходит с обществом, когда исчезает большой, объединяющий всех миф (будь то «народ», «Бог» или «коммунизм»)?
Народ в русской литературе был не реальностью, а грандиозной конструкцией, идеологическим институтом.
Его создание, обожествление и последующий распад — это и есть сюжет нашей культурной истории последних двухсот лет.
Понимание этой механики помогает разобраться не только в книгах, но и в том, как устроены современные битвы за правду и власть.
Владислав Тарасенко — кандидат философских наук, исследователь и практик. Объединяю литературу, психологию и современную культуру, чтобы помочь вам лучше понимать себя и других через великие книги.
Регулярно провожу книжные клубы, где классика становится мощным инструментом развития вашей команды. Мы не просто читаем — мы извлекаем практические уроки: учимся понимать мотивы людей через Достоевского, принимать сложные решения на примерах Толстого и сохранять самоиронию с Чеховым.
Для участия в книжном клубе заполните анкету и подпишитесь на закрытый Telegram-канал.
Что вас ждёт в закрытом Telegram-канале:
эксклюзивные обсуждения книг и персонажей, не публикуемые в Дзен;
прямые эфиры с автором канала;
ранний доступ к новым статьям и планам публикаций;
возможность влиять на темы будущих материалов;
общение с единомышленниками, разделяющими любовь к литературе, философии и психологии.