Весна в тайге началась, как показалось Николаю, сверху: сначала прояснилось небо, поплыли по ярко-синему белые облака, солнце стало светить то ли ярче, то ли теплее, а снег стал сверкать сильнее. Потом освободились от снега верхушки сосен и елок, сбросив его, они сразу зазеленели как-то по-особому, радостнее, что ли... Затем порозовели ветки ивняка, украсились пушистыми шариками, и только потом сошел последний снег, открыв кочки с прошлогодней желтой травой, сквозь которую стали пробиваться зеленые стрелки подснежников, гусиного лука, закрученные спиралью ростки папоротника. По ночам все еще было холодно, к утру даже лужицы затягивало льдинками, но к полудню тайга начинала звенеть: синицы тенькали так звонко, что их слышно было далеко, ручьи бурлили на разные голоса, а пролетающий ветер разносил все это по верхушкам берез, осин, запутывался в густых елках...
Николай все это увидел только потому, что однажды услышал, как две молоденькие девушки, идя по дорожке к столовой, вертя головами, щебетали:
- Нет, Анюта, ты только посмотри: вчера еще небо совсем другое было! – говорила одна, в вязаной шапочке.
- Точно! – подтверждала другая, - а на том пригорке, помнишь? Уже снег сошел совсем, скоро подснежники полезут!
Николай вдруг подумал, что он как-то никогда не присматривался, как приходила весна в степи, где он всю жизнь прожил и работал. А ведь она приходила – это точно! А он только и знал, что пахота, сев, уборка. А оказывается, вон что бывает на земле! Николай остановился и будто нечаянно, случайно, поднял голову, посмотрел на небо. Оно и вправду стало будто выше, синее. Ну надо же!
Полдня он проходил тогда, как будто только что проснулся.
В столовой он заметил, что на него поглядывает женщина, стоящая на раздаче. Николай сразу ощутил свое изуродованное лицо, о котором, бывало, забывал. Ему стало не по себе: видно, жалеет его, глядя на синие да бледные рубцы. Он доел свой обед и, не оглядываясь, вышел на улицу. В общежитии он взял зеркало, перед которым брился, стал рассматривать себя. Он давно не занимался этим: немного удовольствия любоваться своим уродством. Кое-что уже затянулось, но главные рубцы за ушами и на шее были все такими же.
На следующий день он в столовой старался не смотреть на ту женщину, на раздаче. Но взгляд все время тянулся туда. В какой-то момент он уловил в ее взгляде легкую насмешку, которая его разозлила. До конца обеда он не поднимал глаз от тарелок. Потом встал и так же, на глядя по сторонам, вышел из столовой. Почему она так смотрела? Да еще с насмешкой? Он сам на себя смотреть не может, а тут еще она... Николай так и не привык к таким взглядам: внимательным, пристальным, у кого-то сочувствующим, у других испуганным или даже брезгливым.
Мужики в бригаде уже попривыкли, но сначала прямо спросили, откуда такие шрамы. Николай рассказал, что загорелась солома, пришлось тушить, чтоб до комбайна не дошло. Вроде все правильно, только причину того, почему загорелось, он, конечно, не называл. И к нему относились даже с каким-то уважением. Женщины – те по-разному, но в большинстве - с испугом. Да он и не пытался приставать ни к кому.
После ужина он вышел из столовой, остановился закурить. Дорожка к ступенькам уже освободилась от снега совсем, он лежал мокрыми сугробами по обеим ее сторонам.
- Дышать нужно свежим воздухом, а не портить его дымом, - услышал он рядом женский голос.
Обернувшись, он увидел ту самую женщину с раздачи. Она улыбалась ему без всякой насмешки.
- Погода какая – совсем весенняя! – продолжила она, не дождавшись от Николая никаких слов.
- Май месяц уже, - буркнул он, - где-то уже лето.
- Ну, это где ж, где-то?
- На Кубани, например.
Женщина засмеялась:
- Значит, ты кубанский казак? А тут Сибирь, да еще северная, так что лето придет сюда не раньше июля. А как тут оказался?
Он пошел по дорожке, она последовала за ним.
- Как тут оказался? – повторила она.
- Приехал работать.
- А я думала, что убежал.
- Я? От кого? – вспыхнул Николай.
Но в глубине души вдруг понял: убежал, конечно, убежал. От матери, от Пелагеи, от односельчан... А от себя куда убежишь?
- Меня зовут Регина, - сказала женщина. – А тебя?
- Николай. А ты откуда?
- Я из Риги.
- А чего там не жилось? – усмехнулся Николай. – Приключений захотелось?
- Вроде того...
- И как? Нашла?
- Чего?
- Приключения?
Регина пожала плечами:
- Да не искала пока.
Она помолчала, отвернувшись в сторону леса.
- А вот недавно вижу: новый мужичок появился, не смотрит ни на кого. Думаю, что-то у него случилось, видно, серьезное.
- Ну да, - опять усмехнулся Николай, - так трудно по моей физиономии понять, что у меня что-то случилось. Красавец!
- Ну, для мужчины красота – не главное. Был у меня красивый. Ни одного зеркала не пропустит, а собирается куда – больше, чем я, стоит у зеркала.
- А что ж главное, по-твоему, для мужика?
- Чтоб мужиком был. И не только на словах, но и на деле. Чтоб женщина за ним –как за каменной стеной. Ну, в общем, как всегда.
Николай молчал. По всему выходило – не мужик он.
А в селе, как обычно, начали подготовку к уборке урожая.
Мужики вспоминали Николая: где там он? Как устроился? Васька говорил, что написал матери одно письмо, да и все. А Ульяна всем рассказывала, что пишет, хотя понимала, что в селе все всё знают. Почтальон ведь рассказывает кому и от кого письма носит... Но матери хочется рассказать, что сын у нее хороший...
Андрей проводил целые дни в хозяйстве. Нужно было подготовить условия для работы не только днем, но и ночью. В совхозе не осталось старых комбайнов, все только самоходные. Конечно, старые никуда не дели, оставили для запчастей и на всякий случай. К началу июня его стала мучить одышка, иногда сердце колотилось в горле, казалось, сейчас выскочит. Он понимал, что нужно лечиться, но понимал и то, что его заменить в совхозе пока некем.
Пелагея сразу увидела состояние мужа и стала настаивать лечь в больницу.
- Ну как ты не понимаешь, - со слезами говорила она, - что мне без тебя никак нельзя! Нам без тебя нельзя!
- Поленька, успокойся, я не собираюсь никуда от вас деваться.
- Тогда ложись в больницу! Иначе я пойду к директору.
Андрей глотал таблетки, оттягивая время, хотя понимал, что не обойдется без больницы.