Олег заговорил об этом вечером, когда мы оба вернулись из клиники. Я переодевалась в спальне, он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то мимо меня – так смотрят, когда хотят попросить о чем-то неудобном и не знают, с чего начать.
– У меня к тебе просьба, – обратился он. – Пациентка. Сложный случай.
Я повернулась к нему, застегивая домашнюю рубашку. За одиннадцать лет брака я научилась различать оттенки его голоса. И этот был напряженным, почти просительным, что случалось редко. Олег работал гинекологом в той же клинике, что и я, вел беременных, консультировал, иногда оперировал. Мы редко пересекались в профессиональных вопросах. У него своя работа, у меня своя.
– Роды будут тяжелыми, – продолжил он. – Плод крупный. Нужна опытная акушерка. И это ты.
Комплимент прозвучал коряво. Я смотрела на него уже столько лет и чувствовала что-то странное. Что-то в этой просьбе было не так, но я не могла понять, что именно.
– Кто пациентка? – спросила я.
– Савельева. Арина Савельева.
Это имя я знала. В клинике все его знали. Арина Савельева это дочь Геннадия Савельева, владельца сети частных клиник, включая нашу. Человека, от которого зависели зарплаты, премии, должности. Его дочь лежала на сохранении уже несколько недель, об этом говорило все отделение.
– Хорошо, – сказала я. – Когда?
– Со дня на день. Может, завтра. Будь готова.
Он шагнул ко мне, поцеловал и вышел из спальни. Я слышала, как он прошел по коридору, как щелкнула дверь кабинета.
Стояла у окна и смотрела на вечерний двор, где качались под ветром голые ветки тополей. За стеклом сгущались ноябрьские сумерки, и фонари вдоль дорожки уже горели желтым размытым светом. Что-то было не так. Я чувствовала это, как чувствуют перемену погоды. Не умом, а интуицией, которая не ошибалась никогда.
Может, просто устала. Четырнадцать лет в профессии это много. Тело помнит каждые роды, каждую бессонную смену, каждый крик младенца, который пришел в этот мир.
***
Роды начались через два дня, ранним утром. Меня разбудил звонок в шестом часу. Дежурная медсестра сообщила, что Савельева поступила в родблок, схватки регулярные, интервал сокращается.
Я приехала через полчаса. Родильное отделение встретило меня привычным светом ламп, запахом хлорки и антисептика, сосредоточенными лицами персонала. Ноябрьское утро за окнами еще не занялось, и отделение существовало в своем замкнутом мире – без времени суток, без погоды, без всего, что происходило снаружи.
Арину Савельеву я увидела впервые. Она лежала на родильном столе, и даже сейчас, между схватками, с испариной на лбу и спутавшимися волосами, в ней угадывалось то, что называют породой. Тонкие черты лица, ухоженные руки. Двадцать восемь лет так было написано в карте. На десять лет моложе меня.
Я представилась и приступила к осмотру. Плод действительно был крупным, больше четырех килограммов по предварительной оценке. Роды предстояли сложные, Олег не преувеличивал.
Следующие часы слились для меня в одну непрерывную работу. Схватки, потуги, команды, которые я отдавала ровным голосом, – все это было знакомо до автоматизма, но всегда требовало полной сосредоточенности. Арина кричала, плакала, сжимала мою руку с силой, которой я не ожидала от этих тонких пальцев. Я делала свое дело, как делала его сотни раз до этого.
Олег появлялся несколько раз. Открывал дверь, заглядывал, спрашивал, как продвигается. Это было странно. Обычно врачи, ведущие беременность, не приходят на роды без крайней необходимости. Но я списала его визиты на то, что пациентка непростая. Дочь Савельева и понятное дело, волнуется за исход.
Однако кое-что я все таки заметила. Он смотрел на Арину не так, как врач смотрит на пациентку. В его взгляде было что-то личное. Но я была занята, чтобы отвлекаться на что-либо, кроме работы.
Мальчик родился четыре двести, здоровый. Я положила его матери на грудь и позволила себе выдохнуть. Арина смотрела на сына, и на ее измученном лице проступило выражение, которое я видела много раз, – усталость, нежность и радость
– Спасибо, – еле слышно говорила она. – Спасибо вам.
Я кивнула и продолжала выполнять свою работу дальше. Когда все закончилось я вышла из родзала.
В коридоре стоял Олег. Увидел меня, шагнул навстречу. Лицо бледное, на лбу испарина. Так выглядят не от усталости, а от пережитого страха.
– Все хорошо, – сказала я. – Мальчик здоровый.
Он выдохнул, словно все это время не дышал. Обнял меня и пошел к двери родзала к ней. Я смотрела ему вслед. Сомнения, которую я почувствовала два дня назад, стала отчетливее. Но я все еще не понимала, что это.
***
В ординаторской я сидела заполнять карту пациентки. Все тело гудело от усталости. Строчки расплывались перед глазами, и я читала знакомые графам, не вникая в смысл.
Савельева Арина Геннадьевна. Двадцать восемь лет. Первая беременность.
Графа «отец ребенка» – прочерк.
Я остановилась на этом прочерке. Посмотрела еще раз, чтобы убедиться, что не ошиблась. Прочерк. Отец неизвестен.
Дочь Савельева – богатая, молодая, красивая. И отец ребенка не указан. Почему? Бросил? Она скрывает? От кого скрывает дочь человека, который владеет половиной частной медицины в городе?
– Намаялась, Мариночка?
Голос раздался в дверях. Тамара, санитарка, вошла со шваброй и ведром. Ей было под шестьдесят, работала она здесь больше двадцати лет и знала об отделении все – кто с кем, кто когда, кто как посмотрел на кого в коридоре. Седые волосы убраны под косынку, лицо в морщинах, но глаза видели все.
– Да, – ответила я. – Сложные были роды.
– Это да, – Тамара принялась возить шваброй у двери. – А муж-то твой тоже всю смену тут просидел. К Савельевой этой бегал-бегал, не отходил прямо.
Я подняла голову.
– Он вел ее беременность.
– Вел, – Тамара усмехнулась, не поднимая глаз от пола. – Ну да. Вел.
И вышла, прикрыв за собой дверь. Я сидела и смотрела на карту, на прочерк в графе «отец», на свое отражение в темном экране выключенного монитора. Тамара знала все обо всех. Два десятка лет в этих стенах научили ее читать людей лучше любого психолога. Если она говорила, то за этим всегда что-то стояло.
Но что именно она хотела сказать?
***
Вечером Олег задержался на работе. Позвонил, объяснил что-то про отчеты, про пациентов. Я слушала его голос в трубке и думала о другом.
Ночью лежала без сна. Рядом никого не было. Олег пришел поздно, лег тихонько и повернулся спиной ко мне. От него пахло больницей, и еще чем-то, но не духами, нет, чем-то чужим, незнакомым.
Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я засыпала рядом с этим человеком. Знала его голос, его жесты, его привычки. Сейчас рядом со мной лежал кто-то, кого я словно видела впервые.
Может, показалось. Может, просто устала. После сложного дня, вполне может мерещится что угодно.
***
На следующий день я работала в первую смену. Обычные дела – осмотры, документы, одни несложные роды в середине дня. К вечеру выдалась свободная минута, и ноги сами понесли меня в послеродовое отделение.
Я говорила себе, что просто проверю, как пациентка после сложных родов. Это моя работа. Я имею право.
Палата Арины Савельевой была отдельная в конце коридора, с собственным санузлом. Дверь была приоткрыта. Я остановилась, не доходя нескольких шагов.
Олег сидел на краю кровати. Арина держала его за руку. Он наклонился к ней и что-то говорил, тихо, почти шепотом. Она смотрела на него влюбленными глазами женщины. Так смотрят на мужчину которого любят.
Я отступила за угол, прежде чем они могли меня заметить. Стена была холодной, и я прижалась к ней спиной, чувствуя этот холод сквозь ткань халата.
Тамара была права. Она не ошиблась.
***
Я не ушла домой. Вместо этого сидела в ординаторской, глядя на дверь, которая вела в коридор. Ждала сама не знаю чего. Может, что он зайдет, скажет что-нибудь. Может, что я пойму, как такое могло случиться.
Около семи я снова пошла к палате Арины. В этот раз дверь была закрыта, но не до конца – щель пропускала голоса. Я остановилась в стороне, где меня не было видно, и услышала.
– ...ты обещал, – говорила Арина. – После родов, ты говорил.
– Я помню. – Голос Олега, тихий, напряженный. – Мне нужно время.
– Сколько еще? Ребенок уже родился. Твой ребенок. Или ты собираешься и дальше делать вид?
Тишина.
– Она работает здесь, – сказала Арина. – Ходит по коридору. Она принимала у меня роды, ты понимаешь? Это было твоей идеей позвать ее, чтобы все прошло хорошо. Для кого хорошо, Олег?
– Она лучшая, – ответил он. – Я боялся осложнений. Хотел, чтобы ты...
– Чтобы я что? Чтобы твоя жена приняла роды, пока ты стоял за дверью и трясся от страха? А потом вернулся к ней как ни в чем не бывало?
Я прислонилась к стене. Коридор был пуст, лампы гудели над головой, где-то вдалеке плакал ребенок.
Твоя жена. Твой сын.
Я принимала роды у его пациентки. Это была его любовница и его ребенок. Он просил меня, зная все.
***
Домой я не поехала. Позвонила, сказала, что задерживаюсь. Олег ответил «хорошо» и повесил трубку, я знала что он сейчас с ней.
Я сидела в ординаторской и смотрела в окно, за которым стемнело. На стекле отражалось мое лицо – усталое, незнакомое. Я думала о том, как год назад Арина пришла к нему на прием. Молодая, красивая дочь богатого человека. Через год он вел уже ее беременность. Зная что это его ребенок.
А потом попросил меня принять роды. Потому что я лучшая. Потому что он боялся, что что-то пойдет не так.
Одиннадцать лет я была его женой. И все это время я думала, что знаю человека, с которым живу.
***
На пятый день после родов в отделение приехал Геннадий Савельев. Я была в ординаторской, когда заведующая постучала и сказала, что меня хотят видеть.
Савельев был мужчиной с тяжелым взглядом человека, привыкшего командовать и получать результат. Дорогое темное пальто, безупречный костюм под ним, ботинки, которые стоили больше моей месячной зарплаты. В руках – букет белых роз, за ним помощник с конвертом и коробкой.
– Марина Александровна, – он протянул мне руку. – Хотел лично поблагодарить. Вы спасли мою дочь и внука.
Он положил букет на стол передо мной. Помощник положил с толстый конвертом с логотипом клиники и коробку.
– Это от меня лично. Премия. Вы заслужили.
Я смотрела на цветы, на конверт, на это лицо, уверенное в том, что любая проблема решается деньгами и связями. Он не знал. Не знал, кто отец его внука. Арина соврала ему, а может и сказала, что от бывшего, что тот бросил ее, что-нибудь в этом роде.
Счастливый дед стоял передо мной, благодарил за дочь и внука. И понятия не имел, кому принес эти цветы. Я встала.
– Геннадий Павлович. Спасибо не надо. И деньги тоже не надо.
Он удивленно посмотрел на меня. Наверное, ему редко отказывали.
– Но я хочу вас отблагодарить. Роды были сложные, мне рассказали. Вы...
– У меня к вам вопрос, – перебила я. – Вы знаете, кто отец вашего внука?
Пауза. Его лицо изменилось, словно он не понял, на каком языке я говорю. Помощник за его спиной замер.
– При чем тут...
– Спросите у дочери или у Олега Дмитриевича Воронова, гинеколога. Моего мужа. Он расскажет. Если честным будет.
Я обошла Савельева и вышла из ординаторской. В коридоре стояли две медсестры и они слышали все, я видела это по их лицам.
За спиной слышала голос Савельева, растерянный, непривычно резкий: «Что? Какой муж? Подождите!»
Я не обернулась. Шла по коридору, и каблуки стучали по линолеуму.
***
Вечером я сидела дома и ждала. Олег пришел около девяти часов вечера бледный, с потерянным взглядом. Остановился в дверях гостиной и смотрел на меня, словно видел впервые.
– Савельев, ты сказала Савельеву.
Я молчала.
– Зачем?
– А что я должна была сделать? – Мой голос был спокойным. – Улыбаться и брать его деньги?
Он прошел в комнату, сел в кресло. Потер лицо руками.
– Он вызвал меня. Поставил условие. Или я женюсь на Арине и признаю ребенка или больше не работаю нигде. Ни в городе, ни в области. И он это может.
– Я знаю, что он может.
– И ты все равно сказала?
Я посмотрела на него. С ним я прожила одиннадцать лет, рядом с которым засыпала и просыпалась, которому доверяла. Он сидел передо мной, и я видела в его глазах страх. Страх за себя, за свою карьеру, за свое будущее.
– Ты попросил меня принять роды у своей любовницы, – сказала я медленно. – Шесть часов я провела в родовой принимая твоего сына. А ты стоял за дверью и боялся.
Он молчал.
– Собирай вещи, – сказала я. – Вот дверь. Тебе есть куда идти.
***
Он ушел в ту же ночь. Собрал молча сумку. Постоял в прихожей, словно хотел что-то сказать, но передумал и дверь за ним закрылась. Я осталась одна.
***
Прошло две недели.
Олег живет теперь у Арины. Савельев, говорят, неделю не разговаривал с дочерью, но потом сдался. Внук все таки. Свадьбу назначили на весну.
В клинике все все знают. Шепчутся в коридорах, замолкают, когда я прохожу мимо. Одни говорят, что молодец, правильно сделала. Другие, что надо было дома разбираться, зачем было Савельеву говорить, сама мужа отдала сопернице.
Олег позвонил однажды:
– Я бы все решил. Ты не дала мне времени.
– Одиннадцать лет у тебя было.
И повесила трубку.
Я хожу на работу, принимаю роды, заполняю карты. Делаю то, что делала четырнадцать лет. Жизнь продолжается – так говорят, когда не знают, что еще сказать.
Иногда думаю: может, надо было промолчать. Дождаться, пока он сам что-то решит. Не говорить Савельеву.
А потом вспоминаю этот день. Ее крики, его трясущиеся руки за дверью, ребенка, которого я положила ей на грудь. Его ребенка.
И понимаю что нет, не надо было молчать.