первая часть
Андрей слушал молча, не перебивая. Когда Максим закончил он тихо спросил:
– Могу я увидеть её?
Они осторожно приоткрыли дверь спальни. Соня спала, свёрнувшись калачиком, худенькая фигурка в огромной постели.
Несколько игрушек, которые купил ей Максим, были аккуратно расставлены на тумбочке, словно девочка боялась, что их заберут, если она будет с ними играть.
– Боже мой.
– Прошептал Андрей, и Максим с изумлением увидел слёзы в глазах отца.
– Она так похожа на…
– На кого?
Напрягся Максим.
– На твою мать, — тихо ответил Андрей. Они вернулись в гостиную, и Андрей неожиданно сказал:
— Я помогу тебе с оформлением опеки. У меня есть связи в нужных инстанциях. Мы всё сделаем правильно. По закону?
– Почему? — удивился Максим.
Андрей долго смотрел в свой стакан, словно ища там ответ.
– Может быть, это мой шанс исправить хоть что-то из того, что я испортил.
В ту ночь впервые за многие годы отец и сын разговаривали по-настоящему, без деловых масок, без притворства.
Говорили о Елене, о прошлом, о непрощённых обидах и несбывшихся надеждах. И о Соне, маленькой девочке, которая странным образом соединила их, дав шанс на новое начало. Весна сменилась летом, и жизнь Максима преобразилась до неузнаваемости. Теперь каждое утро начиналось со звонкого доброе утро папа. Каждый вечер заканчивался сказкой и поцелуем в макушку.
Он научился заплетать косички, готовить блинчики в форме зверей, искать чудовищ под кроватью и объяснять, почему небо синее. С юридической стороной всё решилось на удивление гладко. Дарья Валентиновна, узнав о высоком покровителе, неожиданно обнаружила потерянные документы Сони и даже помогла с оформлением временной опеки. А вскоре адвокат Максима подал заявление на усыновление.
Соня расцветала на глазах. К ней вернулся здоровый цвет лица, округлились впалые щёки, в глазах появился живой блеск. Она оказалась на удивление смышлёной. Схватывала всё на лету, задавала тысячу вопросов в минуту, жадно впитывала новые знания. Удивительно, но Андрей тоже изменился. Он регулярно приезжал в гости, привозил игрушки, книги, сладости.
Сначала Соня боялась его, пряталась за спину Максима, говорила шёпотом. Но постепенно оттаяла. Особенно после того, как дедушка Андрей. Это слово звучало странно и в то же время правильно, начал читать ей сказки на ночь.
– Знаешь, — сказал как-то Андрей, глядя, как Соня рисует за маленьким столиком.
– Я никогда не читал сказки Артёму. Всё время не хватало, встреча, переговоры. А потом стало поздно.
В его голосе звучало столько горечи, что Максим впервые почувствовал к отцу не обиду, а сострадание.
– Ты читаешь их, Соне?
Тихо сказал он. Это тоже что-то значит. Жизнь налаживалась, как когда-то разбитая, но искусно склеенная ваза. В ней по-прежнему были трещины, но они уже не грозили разрушить целое.
В день рождения Сони ей исполнилось восемь, они устроили настоящий праздник. Дом Максима, обычно строгий и минималистичный, превратился в сказочную страну с воздушными шарами, гирляндами и огромным тортом в форме замка. Соня в пышном розовом платье кружилась по комнате, счастливая и возбуждённая. Её глаза сияли, а смех, чистый, как хрустальный колокольчик, заполнял пространство.
Андрей, наблюдавший за внучкой, с нескрываемым обожанием, тихо сказал Максиму:
– Знаешь, что самое удивительное, я впервые за много лет чувствую себя целым, как будто нашёл часть себя, которую потерял.
Максим кивнул. Понимая его без слов. Он испытывал то же самое, словно давняя рана наконец затянулась, оставив только тонкий шрам, как напоминание о прошлом.
Позже, когда гости разошлись и Соня, утомлённая впечатлениями, уснула, прижимая к груди новую куклу, Максим сидел у её кровати, просто наблюдая за её дыханием.
– Мама, — мысленно обратился он к Елене.
– Теперь я понимаю, что ты чувствовала, глядя на меня. Эту бесконечную нежность, это желание защитить любой ценой, эту гордость за каждый маленький успех. Прости, что понял так поздно.
За окном мерцали звёзды, и ему казалось, что одна из них, особенно яркая, подмигивает ему в ответ. Словно мать говорила ему с небес: Я вижу, сынок. Я знаю. И я прощаю.
Впервые за долгие годы Максим чувствовал абсолютную правильность своего пути.
Он нашёл своё место в мире, рядом с маленькой девочкой, которая волею судьбы стала его дочерью. И в этом была такая удивительная Такая совершенная гармония, что никакие деньги, никакая карьера не могли с ней сравниться. Пробуждение его сердца свершилось. И это было только начало. Осень пришла, как всегда, с прозрачным воздухом, пронзительной синевой неба и запахом увядания, который отзывался в сердце Максима смутной тоской.
Три года пролетели как один вздох. Три года, которые перестроили его жизнь до неузнаваемости, превратив одинокого, закованного в броню делового успеха мужчину в отца, способного целый час спорить с продавцом игрушек о преимуществах той или иной куклы.
В машине было тепло и уютно. Соня, сидевшая на заднем сиденье Тихонько напевала мелодию из мультфильма, который они смотрели накануне. Десятилетняя, с аккуратной стрижкой до плеч и в пальто цвета осенней листвы. Она казалась воплощением той жизни, о которой Максим даже не смел мечтать.
– Папа, а бабушка Елена любила цветы?
Спросила Соня, глядя на букет белых хризантем, лежавший между ними.
– Да, — улыбнулся Максим. Особенно ромашки.
– Она говорила, что это самые честные цветы на свете, простые и открытые.
– Как жаль, что сейчас нет ромашек, - вздохнула девочка.
– Мы могли бы их собрать сами.
– Летом обязательно соберём, — пообещал Максим, поворачивая на узкую дорогу, ведущую к кладбищу.
За три года они приезжали сюда регулярно, на день рождения Елены, на Пасху, на годовщину её смерти. Это стало их традицией привести в порядок могилу, положить цветы, а потом долго сидеть рядом, разговаривая о женщине, которая для одного была матерью, а для другой почти мифической фигурой, связующей нитью между прошлым и настоящим. Кладбище встретило их тишиной, нарушаемой лишь шелестом опавших листьев под ногами.
Могила Елены выделялась ухоженностью. На мраморной плите не было ни пылинки, вокруг чётко очерченного участка земли росли аккуратно подстриженные кустики многолетников, посаженных Максимом прошлой весной. Соня первой подошла к памятнику. В её движениях была та особая грация, которой Максим не уставал восхищаться. Она опустилась на колени, бережно положила хризантемы и легко коснулась пальцами выгравированного на камне лица.
– Здравствуй, бабушка Елена, — прошептала она.
– Это я, Соня. Я принесла тебе цветы. И ещё - она обернулась к Максиму, выжидающе глядя на него. Он улыбнулся и достал из кармана маленькую шкатулку с росписью под Гжель.
– Твоя бабушка коллекционировала такие, — объяснил он, передавая коробочку дочери.
– Мы подумали, что тебе понравится это.
Соня осторожно поставила шкатулку у основания памятника, придвинув так, чтобы она не падала.
– Тот учитель музыки, который приходит ко мне по средам, сказал, что у меня талант, — серьёзно сообщила она, обращаясь к портрету.
– Папа говорит, что это от тебя. Что ты тоже очень красиво пела.
Максим отошёл на несколько шагов, давая дочери возможность поговорить с бабушкой наедине.
Эти их разговоры всегда трогали его до глубины души. Соня относилась к Елене как к реальному человеку, который просто находится где-то далеко, но всё слышит и понимает. Краем уха Максим услышал звук шагов, непривычное шуршание опавшей листвы, а чёткий, ритмичный стук, перемежающийся металлическим звуком, словно кто-то опирался на трость.
Шаги приближались, и Максим инстинктивно повернулся, заслоняя собой дочь, играющую на дорожке с листьями. Но, увидев идущую к ним фигуру, он замер, как громом поражённый. По дорожке к ним медленно шла женщина с тростью. Её силуэт, тонкий и хрупкий, казался размытым в тумане, поднимавшемся от влажной земли. Она прихрамывала, тяжело опираясь на трость при каждом шаге.
Но даже эта неровная походка не могла скрыть врождённую грацию движений. Когда женщина приблизилась, стали видны детали, от которых сердце Максима пронзила острая боль. Каштановые волосы некогда густые и блестящие, теперь были тусклыми, с заметными серебристыми нитями седины на висках. Лицо, осунувшееся, с глубокими морщинками возле глаз, словно она много плакала. Но глаза…
Глаза остались прежними, большие, янтарно-карие, с тем особым выражением затаённой силы, которое он помнил по их встречам у реки.
– Аня, — выдохнул Максим, не веря своим глазам. Женщина остановилась, сжав трость так крепко, что побелели костяшки пальцев.
– Здравствуй, Максим!
Её голос был ниже и глубже, чем он помнил, с лёгкой хрипотой, как будто она долгое время молчала.
– Я не знала, что встречу тебя здесь. Просто пришла навестить Елену Сергеевну.
Столько лет прошло, столько невысказанных слов, невыполненных обещаний, неслучившихся встреч лежало между ними.
– Ты изменился, - первой нарушила молчание Аня.
– Возмужал. Выглядишь успешным.
– А ты похудела, - неловко ответил он.
– И это трость.
Она слабо улыбнулась.
– Последствия аварии. Три года назад. Ничего страшного, врачи говорят, что со временем я смогу ходить нормально.
– Какой аварии?
Спросил Максим, чувствуя, как холодеет что-то внутри. Аня отвернулась, глядя вдаль, и он заметил белый шрам, пересекающий её шею чуть ниже уха.
– Я искала кое-кого, — тихо сказала она.
– И однажды увидела Римму Петровну в городе. Она шла по улице, такая самодовольная, с новой сумкой, в дорогом пальто. А я столько лет не могла найти.
Аня запнулась, но затем продолжила.
– Я бросилась за ней через дорогу. Не посмотрела по сторонам. Водитель не успел затормозить.
Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Римма Петровна — то самое имя, которое связывало их общее прошлое с его настоящим.
– Аня, - его голос охрип от волнения, – кого ты искала.
Она подняла на него глаза, полные нестерпимой боли.
– Нашу дочь Максим. Я искала нашу дочь.
Время словно остановилось. Где-то вдалеке смеялась Соня, гоняясь за опавшими листьями. Где-то каркали вороны, раскачиваясь на голых ветвях. Где-то шуршали шины машин по дороге возле кладбища. Но здесь, между ними, повисла такая оглушительная тишина, что казалось, можно было услышать, как падают последние листья с деревьев.
– Что? Что ты сказала?
Выдавил Максим. Аня глубоко вздохнула, как перед прыжком в ледяную воду.
– Когда ты уехал, я была беременна. Я не знала об этом, когда мы прощались. А когда поняла, пыталась связаться с тобой, но ты не отвечал.
– Я не получал от тебя никаких писем, - прошептал он потрясённо.
– Теперь я знаю, — кивнула Аня.
– Дарья Валентиновна перехватывала их. Она всё рассчитала с самого начала, отправила меня в лагерь подальше от посторонних глаз, организовала роды в деревне и забрала у меня ребёнка, нашу девочку. Отдала её на воспитание Римме Петровне, медсестре, на пенсии.
Максим посмотрел в сторону скамейки, где Соня выкладывала из листьев замысловатый узор.
– Его дочь, его родная дочь. Не случайная встреча, не совпадение, а плоть от плоти его — родная кровь.
– Я искала её всё это время, - глухо сказала Аня.
– Дарья Валентиновна умерла год назад, унеся тайну с собой. Римма Петровна исчезла из деревни. Я обошла все инстанции, все детские дома в округе. Никаких следов. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.
Её голос дрогнул.
– Максим, я не прошу ничего для себя. Просто помоги мне найти нашу дочь. Даже если она счастлива в другой семье, я просто хочу знать, что с ней всё хорошо.
Он смотрел на неё, истончившуюся от горя, измученную поисками, но всё ещё прекрасную силой своей материнской любви.
Как он мог быть таким слепым? Как не разглядел в Соне её черты, тот же наклон головы, ту же манеру закусывать губу в задумчивости, тот же жест, которым она убирала волосы за ухо.
– Аня, - его голос дрожал.
– Я должен тебе кое-что показать. Соня, — позвал он.
– Иди сюда, милая.
Девочка подбежала, раскрасневшаяся от беготни, с блестящими глазами.
– Да, папа.
– Познакомься с тётей Аней, - сказал Максим, с трудом сдерживая эмоции.
– Она была очень дорогим человеком для меня. Для нас с бабушкой Еленой.
Соня улыбнулась Ане своей открытой, солнечной улыбкой.
– Очень приятно. Вы давно знали мою бабушку.
Аня смотрела на девочку с выражением, которое невозможно было описать словами, смесь бесконечной нежности, боли, надежды и страха.
– Да.
Выдохнула она.
– Твоя бабушка была удивительной женщиной. Она помогала мне, когда мне было очень трудно.
– Она всем помогала, — серьёзно кивнула Соня.
– Папа говорит, что у неё было большое сердце.
– У тебя такие красивые глаза, — вдруг сказала Аня, не в силах отвести взгляда от лица девочки.
– Прямо как.
Она запнулась, сглотнув подступивший к горлу ком.
– Как у кого? — заинтересовалась Соня.
– Как у одного человека, которого я очень любила, - тихо ответила Аня. Максим видел, как дрожат её руки, как напряжены плечи, словно она боролась с желанием броситься вперёд и обнять девочку.
– Соня, дорогая.
Сказал он, сдерживая волнение.
– Ты не могла бы собрать мне букетик из тех красивых листьев? Для бабушки Елены.
Дочь кивнула и убежала, а Максим, дождавшись, когда она отойдёт достаточно далеко, схватил Аню за руку.
– Это она, Аня. Это наша дочь.
Аня замерла, глядя на него расширенными от шока глазами.
– Кто ты? Что ты сказал?
– Соня, наша дочь, — повторил он, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
– Я нашёл её три года назад здесь, на этом кладбище. Она просила милостыню во славу усопших. Жила у Риммы Петровны, которая…
Он запнулся, но заставил себя договорить, – которая избивала её. Морила голодом.
– Я забрал её, оформил опеку, а потом и усыновление. Всё это время я не знал. Аня. Клянусь тебе, я не знал, что она наша.
Аня покачнулась, словно от удара.
– Не может быть. Это невозможно.
Она смотрела на Соню, собиравшую листья у дальней ограды и её лицо медленно теряло краски.
– Она. Она моя дочь.
– Наша дочь, — мягко поправил Максим.
– И она прекрасна; Аня. Умная, талантливая, добрая. Всё, о чём мы могли мечтать.
продолжение