Осень. Максим шагал между покосившимися крестами сельского кладбища.
Небо, серое полотно с прорехами солнечных лучей, словно намеренно отражало смятение его души.
Пять долгих лет он не находил в себе сил прийти сюда. Могила матери выделялась свежестью на фоне запустения. Кто-то ухаживал за ней всё это время. Мраморная плита с выгравированным портретом представляла Елену такой, какой Максим помнил её в лучшие годы: с еле заметной улыбкой, с лучиками морщин у глаз, с высоко поднятым подбородком — гордая даже в камне.
Холёные пальцы Максима, привыкшие к прохладе компьютерной клавиатуры и дорогим авторучкам, дрожали, когда он коснулся мрамора.
Безупречный серый костюм от лондонского портного, платиновые запонки и швейцарские часы стоимостью в годовой бюджет этой деревни казались здесь неуместной бравадой.
— Мама, — прошептал он.
Это короткое слово обрушило плотину, державшую его чувства под контролем десять лет — с того самого дня, когда он сел в машину отца и уехал прочь из этих мест. Память вспыхнула калейдоскопом образов. Вот мать колдует над старенькой газовой плитой, и аромат пирога с яблоками заполняет их крошечную кухню. Вот она штопает его школьный свитер, закусив губу от усердия. Вот её заскорузлые от работы пальцы перебирают его волосы, когда он, пятнадцатилетний, приходит с первого свидания. Вот её глаза, полные тихой гордости, когда он показывает аттестат с отличием.
— Мама, — повторил он громче, падая на колени перед могилой. — Я не знал. Я бы вернулся. Я бы…
Слова застревали в горле.
Максим уткнулся лбом в холодный камень и разрыдался, как не плакал с детства. В голос, судорожно и беззащитно. В этот момент он не был успешным финансистом с офисом в стеклянной высотке. Он был просто мальчиком, который безвозвратно потерял мать.
— Дядя, а вы чего плачете? У вас кто-то умер? — тоненький голосок прорезал завесу его горя.
Максим резко поднял голову, встретившись взглядом с парой огромных серых глаз на бледном личике. Перед ним стояла девочка лет семи в куртке явно с чужого плеча, с неровно обрезанной чёлкой. Её волосы, собранные в небрежный хвостик, растрепались от ветра, а на щеках горели красные пятна — то ли от мороза, то ли от смущения.
— Извините, — сказала она, переминаясь с ноги на ногу. — Можно подать во славу ваших близких, чтобы Господь принял их души в Царствие Небесное?
Фраза прозвучала заученно, как магическое заклинание, за которым скрывалась простая детская нужда. Максим смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Что-то в этом ребёнке тревожило его, как отзвук давно забытой мелодии.
— Как тебя зовут? — спросил он, вытирая щёки тыльной стороной ладони.
— Соня, — ответила девочка, разглядывая его с нескрываемым любопытством.
— А вас?
— Максим, — ответил он, поднимаясь с колен и стряхивая землю с брюк. — А что ты делаешь здесь одна, Соня? Где твои родители?
Девочка пожала плечами, и этот взрослый жест на хрупких детских плечах кольнул его сердце.
— Я живу с бабушкой. Она велела собирать деньги на лекарства.
В голосе ребёнка не было жалобы, лишь простая констатация факта, от которой становилось ещё горше.
— И много насобирала? — спросил Максим, доставая бумажник.
— Тридцать две рубля и конфета, — серьёзно ответила Соня. — Но конфету я съела. Бабушка сказала, что если до вечера не наберу сотню, то ужинать не буду.
Ярость вспыхнула в груди Максима так внезапно, что он сам удивился её силе. Он протянул девочке несколько крупных купюр.
— Вот, возьми. И покажи, где ты живёшь. Я хочу поговорить с твоей бабушкой.
Глаза Сони округлились при виде денег.
— Это сколько?
— Достаточно, чтобы ты больше не мёрзла на кладбище.
Дом Сони оказался покосившейся избушкой на окраине села с обшарпанным крыльцом и мутными окнами. Пока они шли, Максим заскочил в единственный магазин и накупил продуктов: хлеб, молоко, масло, сыр, колбасу, конфеты, фрукты. Соня шагала рядом, то и дело подпрыгивая от нетерпения.
— Бабушка! — крикнула она, распахивая скрипучую калитку.
— Бабушка, смотри, кого я привела!
На пороге появилась грузная женщина в застиранном халате, с седыми волосами, стянутыми в узел на затылке. Её глаза, маленькие и колючие, впились в Максима, оценивая его дорогую одежду и пакеты с продуктами.
— Это ещё что за явление Христа народу? — прохрипела она, затягиваясь дешёвой сигаретой.
— Соня, сколько раз говорить — не таскай домой всяких!
— Римма Петровна, полагаю.
Максим шагнул вперёд.
— Я Максим. Встретил вашу внучку на кладбище. Решил помочь с продуктами.
Женщина сощурилась. Её взгляд метнулся к пакетам, потом к Соне.
— Чего столбом стоишь? А ну забирай, доживо в дом!
Соня схватила пакеты и скрылась в доме. Римма Петровна скрестила руки на груди.
— Ну и с чего такая щедрость, Максим? — Она произнесла его имя с издёвкой. — Или думаешь, я не знаю, зачем взрослые дяди приходят с подарками к маленьким девочкам?
— Что? — Максим отшатнулся. — Вы что себе напридумывали? Ребёнок попрошайничает на морозе, а вы…
— А я что? — перебила его Римма Петровна. — Мне её кормить надо, одевать надо. А деньги где взять? Мне за неё ни копейки не платят!
— Кто должен вам платить за ребёнка? — Максим почувствовал, как кровь отливает от лица. — Она же ваша внучка!
Римма Петровна фыркнула.
— Внучка, как же. Подкидыш. Директриса детдома упросила взять — вот и взяла на свою голову. Обещала пособие выхлопотать, да где там. Третий год жду.
Она затянулась, выпустив струю дыма Максиму в лицо.
— А ты, благодетель, либо деньги давай, либо проваливай. Нечего тут слюни распускать.
В эту секунду в дверях показалась Соня с яблоком в руке. Её глаза перебегали с Риммы Петровны на Максима и обратно.
— Бабуль, а можно мне ещё конфетку?
— Брысь отсюда! — рявкнула женщина, и девочка исчезла.
— Видал? Только дай слабину — на шею сядет.
Максим стиснул зубы до боли. Запах перегара от Риммы Петровны, её равнодушная жестокость и образ Сони — маленькой, худенькой, просящей разрешения на конфету, которую он сам ей купил, — всё это складывалось в картину такого беспросветного убожества, что ему захотелось схватить девочку и немедленно увести отсюда.
— Сколько? - спросил он охрипшим голосом.
— Чего сколько?
- Сколько вам нужно денег? Я оставлю на месяц вперёд, а потом вернусь и проверю, как живёт Соня. И если я узнаю, что вы снова отправляли её попрошайничать или что она голодает…
Он не договорил, но в глазах Риммы Петровны мелькнул страх, быстро сменившийся алчностью. Они обсудили сумму, и Максим, вручив деньги, пообещал вернуться через неделю. Уходя, он оглянулся на ветхий дом, и ему показалось, что в окне мелькнуло бледное личико Сони.
Дорога до ресторана «Лазурь», где его ждал Никита, заняла чуть больше часа. Всё это время Максим вёл машину на автопилоте. Мысли путались, перескакивая с матери на Соню, с Сони на Римму Петровну, с Риммы Петровны снова на мать. Случайно ли он встретил эту девочку именно сегодня, в годовщину смерти матери?
Он включил поворотник, сворачивая на парковку ресторана. «Лазурь» сияла неоновыми огнями, приветствуя вечерних посетителей. Никита, с которым они дружили ещё со студенческих лет в Лондоне, уже ждал за угловым столиком.
— Ты как будто призрака увидел? — сказал Никита вместо приветствия, разглядывая осунувшееся лицо друга. — Что случилось?
Максим опустился на стул и залпом выпил воду из стоящего перед ним стакана.
— Я встретил девочку, — сказал он, глядя куда-то сквозь Никиту. — На кладбище. Её зовут Соня.
Никита непонимающе наклонил голову.
— И эта девочка живёт с какой-то старухой, которая заставляет её побираться. И я не могу перестать думать, что это знак, понимаешь?
Никита помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Знак чего? — наконец спросил он. — Макс, только не говори, что ты вляпался в какую-то мистическую историю. Ты приехал на могилу матери впервые за сколько? Пять лет. Конечно, ты на взводе и готов увидеть знаки во всём подряд. Но чёрт возьми, это просто бедная девочка и её паршивая жизнь.
Максим покачал головой.
— Ты не понимаешь. Было что-то в её глазах, как будто я уже видел этот взгляд где-то.
— Так, стоп, — Никита выставил ладонь вперёд. — Давай начистоту. Ты успешный, обеспеченный мужчина, а тут маленькая незнакомая девочка. Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны? Держись от неё подальше, если не хочешь проблем.
Максим вскинул голову, сверкнув глазами.
– Ты думаешь, я извращенец? Серьёзно? Я просто хочу помочь ребёнку, который напомнил мне о матери.
Никита вздохнул.
– Прости. Я не это имел в виду. Просто ты можешь помочь ей и по-другому.Позвони в опеку. Пусть разберутся с этой старухой. Но не ввязывайся лично, ладно?
Максим не ответил. В голове звучал тоненький голосок Сони, просящей конфету. Он знал, что не сможет просто уйти и забыть. Ни сейчас, когда чувство вины за мать, необъяснимая тревога за эту незнакомую девочку переплелись в его душе в тугой узел.
– Я вернусь туда через неделю, — твёрдо сказал он.
– И посмотрю, как она живёт. А потом решу, что делать дальше.
Никита покачал головой, но спорить не стал. Он знал этот упрямый блеск в глазах друга. Так Максим смотрел, когда принимал решение, которое невозможно изменить. За окном сгущались сумерки. И неоновые огни лазури отражались в лужах на асфальте, как маленькие островки света в океане тьмы.
Точно так же и мысль о Соне стала для Максима внезапным проблеском надежды в пустоте, которую он ощущал так давно, что уже почти смирился с ней. Его мысли унеслись на 25 лет назад в маленький провинциальный городок, где молодая Елена, только закончившая педагогическое училище, устроилась горничной в единственную приличную гостиницу.
Работу учителя найти не удалось, места были заняты, а жить на что-то надо.
–Третий номер сегодня заселяется, — говорила полная администраторша Зина, протягивая ей связку ключей.
– Дорогой гость, так что убери там по высшему разряду. Он каждый месяц приезжает, щедрый на чаевые. Елена кивнула. В свои 22 она была хороша той свежей красотой, которая ещё не знает себе цены.
Тёмные волосы, собранные в аккуратный хвост, серые глаза, чуть припухлые от недосыпа, тонкая фигура в форменном платье, не скрывающем изящных изгибов. Номер-люкс она убирала особенно тщательно, вытерла каждую пылинку, поправила каждую складку на штору, расставила свежие цветы в вазах.
Стоя на цыпочках, чтобы дотянуться до высокой полки, она не заметила, как дверь открылась.
– Кажется, я приехал вовремя.
Глубокий мужской голос заставил её вздрогнуть и резко обернуться. На пороге стоял высокий мужчина лет сорока, в безупречно сидящем костюме цвета антроцита. Его тёмные волосы с проседью на висках были уложены так идеально, что казались нарисованными.
Пронзительный взгляд карьих глаз скользнул по Елене, мгновенно оценив и отметив все детали её внешности.
– Простите, я уже заканчиваю, — пробормотала она, поспешно спускаясь со стремянки.
– Не торопитесь, — улыбнулся он и от этой улыбки мелкие морщинки лучиками разбежались от его глаз.
– Андрей Викторович Рогов. А вы должно быть новенькая. Раньше я вас здесь не видел.
– Елена. - Ответила она, избегая его взгляда.
– Я работаю третий месяц.
– Что же, Елена?
Он присев в кресло, непринуждённо закинув ногу на ногу:
– Будем знакомы.
Она поспешно закончила уборку и выскользнула за дверь, чувствуя, как его взгляд прожигает её спину. На утро в кармане её формы обнаружилась купюра.
По ценности, равная её недельной зарплате. Так началась их история..
продолжение