первая часть
В доме стоял затхлый запах немытого тела, кислой капусты и чего-то ещё тяжёлого, сладковатого, отчего к горлу подкатывала тошнота. Запах болезни. Запах беды.
– Соня, — позвал Максим, проходя через захламлённую кухню, в единственную комнату. Скрип половиц под его ногами заглушал все звуки.
Никто не ответил. Он метнулся к печке, заглянул в закуток за ней, обвёл взглядом комнату и увидел в углу, на продавленном матрасе, лежал свёрток из серого одеяла. Он шевельнулся, и из-под края показалось бледное лицо Сони. С запавшими щеками, с тёмными кругами под глазами, с запекшейся кровью в уголке рта.
– Дядя Максим! — прошептала она пересохшими губами.
– Вы вернулись.
Что-то оборвалось в груди Максима, тонкая нить, связывавшая его с прежней жизнью. Он рухнул на колени перед матрасом, осторожно коснулся лба девочки, горячего, как угли в не остывшей печи.
– Что с тобой случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Соня только головой покачала, глаза её наполнились слезами.
– Покажи мне, — мягко настоял он, отворачивая край одеяла. То, что он увидел, заставило его закусить губу до крови, чтобы не закричать. Худенькое тело Сони было покрыто синяками разных оттенков, от жёлто-зелёных, почти сошедших, до свежих, багрово-чёрных. Особенно страшно выглядел след на рёбрах, явно от удара чем-то тяжёлым.
– Кто это сделал?
Спросил он, хотя уже знал ответ.
– Я сама виновата, — прошептала Соня.
– Разбила чашку. А это была любимая чашка бабушки Риммы.
Дрожащими руками Максим осторожно завернул девочку обратно в одеяло и поднялся, ощущая внутри такую бурю гнева, какой не испытывал никогда в жизни. Он вышел на кухню, где Римма Петровна суетливо открывала бутылку дешёвой водки.
– Что вы с ней сделали?
Его голос звучал пугающе тихо.
– Ничего особенного.
Старуха демонстративно отхлебнула из стакана.
– Воспитываю, как умею. Не всем же в шёлках расти.
– Вы избили ребёнка, - каждое слово Максим выталкивал сквозь зубы.
– Довели до воспаления лёгких, судя по симптомам. Я вызываю полицию.
– Только попробуй.
Римма Петровна вдруг подобралась, как хищник перед прыжком.
– Девчонка — не моя забота. Мне за неё платить обещали, а сами кинули, ни денег, ни документов толком. Хочешь, забирай её себе, мне только легче будет. Уже в печёнках у меня сидит этот подкидыш детдомовский. Директриса Дарья Валентиновна пристроила. Мол, мать-одиночка из выпускниц родила, а сама учиться поехала. Обещала присылать деньги, да только где они? Деньги-то.
Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Детдомовская девочка. Как Аня? Неужели это совпадение? Где её документы? Резко спросил он.
– А шут их знает, — махнула рукой Римма Петровна.
– Какая-то бумажка была, да затерялась. Мне без разницы, девка и девка.
Максим стиснул кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.
– Я забираю Соню. Прямо сейчас.
– Только попробуй, — взвизгнула старуха. Это Киднепинг называется. Тебя посадят?
– Нет, — спокойно сказал Максим.
– Меня не посадят. А вот вас очень вероятно. За жестокое обращение с ребёнком, за оставление в опасности, за мошенничество с документами. Список можно продолжить.
Он вынул бумажник и бросил на стол несколько крупных купюр.
– Это за то, чтобы вы забыли о Сонe. Навсегда.
Римма Петровна жадно уставилась на деньги, забыв закрыть рот.
– А если кто спросит?
– Скажете, что её забрала мать? Или органы опеки. Или придумайте что-нибудь. Мне всё равно.
Он вернулся в комнату, осторожно поднял Соню на руки вместе с одеялом. Она была пугающе лёгкая, как птица с перебитым крылом.
– Куда мы? — прошептала девочка, прижимаясь горячей щекой к его плечу.
– Домой, — ответил Максим, и впервые за много лет это слово наполнилось для него смыслом.
Первая ночь в его московской квартире была похожа на кошмарный сон. Врач, которого он вызвал подтвердил диагноз: двустороннее воспаление лёгких, обезвоживание, истощение, ушибы рёбер, растяжение запястья, множественные гематомы. Список был таким длинным, что Максим в какой-то момент перестал слушать, просто стоял у дивана, где лежала Соня, и смотрел на её измученное лицо.
– Ей нужна госпитализация. Заключил доктор.
– В обычной ситуации я бы настаивал на немедленной отправке в больницу.
– Почему в обычной? — нахмурился Максим.
– Потому что в данном случае у нас есть юридические сложности, - мягко заметил врач.
– У ребёнка нет документов, и вы не являетесь ни родственником, ни официальным опекуном. В больнице обязательно возникнут вопросы.
– И что вы предлагаете?
В голосе Максима прозвучал металл:
– Домашнее лечение под моим наблюдением. Я буду приезжать дважды в день. А вы тем временем… Займитесь юридической стороной вопроса.
Той ночью Максим не сомкнул глаз. Сидел у изголовья Сони.
Менял компрессы, следил за капельницей. Когда девочка металась в жару, бормоча что-то бессвязное, вытирал её лицо прохладной тканью. Когда ей становилось легче и она затихала, просто смотрел на её исхудавшее личико, пытаясь понять, что же в нём так отзывается в его сердце. Иногда Соня просыпалась, глядела на него расширенными от лихорадки глазами и шептала:
– Вы не уйдёте?
– Нет, маленькая, — отвечал он, сжимая её горячую ладошку.
– Я буду здесь, когда ты проснёшься.
Утром, когда температура немного спала, и девочка забылась спокойным сном, Максим сделал первый звонок своему адвокату. Объяснил ситуацию опустив некоторые детали. Затем позвонил Никите:
– Мне нужны контакты твоей знакомой из благотворительного фонда. И ещё, узнай всё, что можно о детском доме. Директора зовут Дарья Валентиновна.
Вечером того же дня к нему пришла Ирина. Изящная и холодная, как фарфоровая статуэтка, она замерла на пороге спальни, где Максим читал вслух Соне.
– Мы должны поговорить, — сказала Ирина тоном, который не предполагал возражений. В гостиной, подальше от девочки, разговор превратился в обвинение.
– Ты с ума сошёл? — шипела Ирина, нервно теребя нитку жемчуга на шее.
– Забрать неизвестного ребёнка из какой-то дыры? Без документов? Без согласования с опекой. Это же уголовное дело.
– Я всё улажу, — спокойно ответил Максим.
– Мой адвокат уже занимается этим. Дело не в юридической стороне.
Ирина повысила голос, но тут же спохватилась и заговорила тише.
– Что ты вообще будешь делать с этой с этой девочкой? Ты ничего не знаешь о детях. У тебя бизнес. Обязательства. У нас скоро свадьба.
– Я буду растить её, — просто ответил Максим.
– Всему научусь. Найму няню, если нужно. Главное, что она больше не вернётся в тот ад.
Ирина смотрела на него с таким изумлением, словно он вдруг заговорил на незнакомом языке.
– Ты это серьёзно? Ради какой-то оборванки из деревни. Ты готов рисковать всем, что у тебя есть.
Максим долго смотрел на женщину, с которой собирался связать свою жизнь. Красивую, утончённую, безупречную во всём. И такую чужую.
– Я никогда не был более серьёзен, - наконец произнёс он.
– Соня остаётся со мной.
– Тогда тебе придётся выбирать, — холодно сказала Ирина.
– Это или я, или она.
Десять дней назад этот ультиматум мог бы поставить его в тупик. Сейчас ответ был очевиден.
– Я выбираю её.
Ирина молча сняла кольцо с бриллиантом и положила на столик. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но тут же сменилось ледяным презрением.
– Ты пожалеешь об этом.
Когда дверь за ней закрылась, Максим почувствовал не сожаление, а облегчение, словно сбросил тяжёлую одежду, которая всегда была ему не по размеру. Следующие недели прошли в борьбе за здоровье Сони, за право быть её опекуном, за новую жизнь, которая постепенно обретала форму.
Девочка медленно поправлялась. Сначала просто лежала, глядя в потолок остановившимся взглядом. Не просила есть, не жаловалась, не капризничала, словно боялась, что любой звук может вызвать гнев. Максим понимал, что это последствия жизни с Риммой Петровной, и сердце его обливалось кровью. Он часами сидел рядом с ней, рассказывал сказки. Показывал книжки с картинками.
Когда ей становилось скучно, включал мультфильмы, Соня смотрела их, широко распахнув глаза, как на чудо. Однажды он принёс краски и альбом, вспомнив, как мать говорила, что рисование лечит душу. Соня сначала не решалась притронуться к новеньким кисточкам, но потом, осмелев, начала робко водить по бумаге.
Вечером, когда девочка уснула, он долго стоял у окна, глядя на огни ночной Москвы. Телефонный звонок вырвал его из задумчивости.
– Максим, это Андрей. Мы можем поговорить?
Отец приехал через час, подтянутый, как всегда, но с новыми морщинами, прорезавшими лоб. Они сидели в гостиной, потягивая виски, два человека, связанные кровью, но разделённые годами недомолвок.
– Ирина мне всё рассказала, — начал Андрей.
– Об этой девочке. О твоём решении.
– И ты приехал отговаривать меня, — констатировал Максим.
– Нет, — Андрей покачал головой.
– Я приехал понять.
Максим помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал рассказывать о встрече на кладбище, о Римме Петровне, о синяках на худеньком теле Сони, о её глазах, в которых плескалась такая взрослая тоска.
И о том, как что-то в этом ребёнке отзывается в нём, как струна.
продолжение