первая часть
Аня написала пять писем. Ни на одно не получило ответа. Позже она узнала, что Дарья Валентиновна перехватывала корреспонденцию. Письма никогда не покидали детского дома.
В день расставания Аня целовала крошечное личико дочери, пытаясь запомнить каждую чёрточку, впитать её запах, тепло, звук дыхания.
– Я вернусь за тобой, — шептала она.
– Обещаю, моя маленькая. Мама вернётся.
Римма Петровна, грузная женщина с тяжёлым взглядом, забрала свёрток равнодушно, как посылку.
– Не разводи сырость, девка. Ребёнку материнские слёзы — плохая примета.
Аня вернулась в детский дом с грудью, перетянутой бинтами и сердцем, разбитым на тысячу осколков.
– Максим, ты слушаешь меня вообще?
Голос Ирины, раздражённый и капризный, выдернул его из задумчивости. Они сидели в модном ресторане «Пушкин», за окном кружил февральский снег, а между ними на столе лежала бархатная коробочка с кольцом от Тиффани.
– Прости, задумался о работе.
Он улыбнулся отрепетированной улыбкой.
– Ты что-то говорила о свадьбе?
– О дате - закатила глаза Ирина.
– Я предлагаю июнь. В "Провансе" сказочно красиво. Папа может арендовать шатон на неделю.
Максим рассеянно кивал, думая о том, что кольцо стоило больше, чем годовой доход его матери. А Ирина даже глазом не моргнула, когда он сделал предложение, словно получила то, что и так ей причиталось.
Они встречались три месяца. Идеальная пара для светской хроники. Он — восходящая звезда бизнеса — правая рука своего отца. Она — дочь французского дипломата и русской балерины, выросшая между Москвой и Парижем, изящная, как статуэтка, и такая же холодная. Семь лет прошло с тех пор, как он покинул родной город.
Семь лет, наполненных взлётами и падениями, бессонными ночами над проектами, битвами за контракты, интригами конкурентов. Отец оказался жёстким учителем, он не делал скидок на родство, требуя от сына большего, чем от любого другого сотрудника. И Максим оправдал его ожидания. Но какой ценой? Почтовый ящик в его кабинете хранил стопку писем от матери; он перечитывал их в редкие минуты слабости, когда защитная броня давала трещину.
Её почерк с годами становился всё неувереннее, словно рука, выводившая буквы, постепенно теряла силу.
Здравствуй, сынок. У нас тут весна ранняя пришла, сирень уже зацвела. Помнишь, как ты любил её запах? Я насушила веточек, посылаю тебе.
Положи в книгу, будет пахнуть домом. Немного приболела, но ты не волнуйся, ничего серьёзного. Соседка Татьяна Николаевна помогает с лекарствами. Как твоя учёба? Говоришь, Лондон — красивый город? Мне иногда снится, что я гуляю там с тобой, и ты показываешь мне разные чудеса. Письма твои редко приходят, но я понимаю, ты занят, у тебя важные дела.
Я так горжусь тобой, мой мальчик. Только береги себя, не работай слишком много.
А его ответы — сначала длинные, полные восторженных описаний новой жизни, потом всё короче, суше, формальнее. И наконец, просто открытки на празднике с дежурными пожеланиями. Последнее письмо матери пришло перед Новым годом.
Оно лежало среди деловой корреспонденции, и секретарша чуть не выбросила конверт со странным обратным адресом, написанным старомодным почерком.
Дорогой мой Максимушка, прости, что долго не писала, лежала в больнице, не хотела тебя тревожить. Сейчас уже лучше, вернулась домой. Доктор говорит, сердце пошаливает, но это ерунда, я ещё поживу, чтобы дождаться тебя.
Знаешь, недавно приходила Аня, помнишь её? Она теперь учительница в нашей школе преподаёт младшим классам. Замуж так и не вышла. Всё спрашивает о тебе, хотя я уже и не знаю, что рассказывать. Ты сам так редко делишься новостями. Говорила мне, что видела тебя по телевизору на каком-то экономическом форуме. Сказала, что ты совсем другой стал, представительный, важный.
А мне кажется, что ты всё тот же мой мальчик, только где-то очень далеко. Не сердись на старую мать за откровенность, но я чувствую, что ты несчастлив там, в своей новой жизни. Материнское сердце не обманешь. Если так, знай, ты всегда можешь вернуться. Я жду тебя. И буду ждать, сколько потребуется.
Целую тебя крепко, твоя мама.
Он прочитал это письмо в своём стеклянном офисе. На тридцатом этаже. За окном мерцала огнями предпраздничная Москва. На столе лежал контракт на миллиард рублей. В приёмной ждала Ирина, чтобы ехать на благотворительный вечер. А он сидел, сжимая в руках дешёвый конверт, и чувствовал, как что-то ломается внутри. Той ночью он решил, после праздников поедет к матери.
Заберёт её в Москву. Купит квартиру недалеко от себя, найдёт лучших врачей, исправит всё, что можно исправить. Но накануне запланированной поездки грянул кризис, обвалился рынок, несколько крупных партнёров оказались на грани банкротства. Андрей слёг с сердечным приступом, и Максим взял управление компанией на себя. Дни и ночи в офисе, бесконечные переговоры, авральные меры, визит к матери пришлось отложить.
А потом пришла телеграмма от соседки: «Елена Сергеевна умерла». Похороны в среду. Максим помнил, как летел домой на частном самолёте отца, как его трясло всю дорогу, как в голове билась одна мысль: не успел, как бежал от машины к дому матери, на ходу срывая галстук, с которым вдруг стало невозможно дышать.
Как дёргал ручку запертой двери. Как соседка, постаревшая до неузнаваемости Татьяна Николаевна, рассказывала ему, что Елена умерла во сне тихо, без мучений.
– Она ждала тебя, Максимушка, — говорила старуха, утирая слёзы краем платка.
– Всё в окошко глядела. А перед тем как слечь, велела мне комнату твою не трогать. Сынок приедет, пусть всё будет, как он любит.
Самым страшным оказался не вид матери в гробу, осунувшийся, но спокойный, словно уснувший. Не речи на поминках, на которые собрались те немногие, кто ещё помнил Елену. Не рюмка водки, которую он опрокинул в себя залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает нутро, но не согревает замёрзшую душу. Самым страшным была его комната, нетронутая годами, застелённая свежим бельём кровать, вымытый пол, протёртая от пыли полка с учебниками.
В вазе стояли искусственные цветы, мать не могла позволить себе живые, Но хотела, чтобы в комнате сына было красиво. На столе стопка нераспечатанных конвертов с его именем и адресом в Москве, перевязанная выцветшей лентой. Его письма. Те, которые она никогда не отправляла.
С трясущимися руками Максим открыл верхний конверт. И ещё один. И ещё. Десятки писем о её боли, одиночестве, болезни, о её страхе умереть, не увидев сына, и о бесконечной, всепрощающей любви, которую ничто не могло разрушить. Последнее письмо было написано за день до её смерти:
Мой дорогой сын, я знаю, что уже не увижу тебя.
Но хочу, чтобы ты знал, я никогда не держала на тебя зла. Твоё счастье было для меня важнее всего на свете. Если ты нашёл его в той новой жизни, значит, всё было не зря. Береги себя. И помни, что настоящее счастье не в деньгах и не в успехе. Оно — в способности любить и быть любимым.
До встречи в лучшем мире. Твоя мама.
Максим рухнул на колени у кровати, прижимая к лицу письмо, и завыл страшно, протяжно, по-звериному, выплёскивая боль, копившуюся годами. 20 лет он был центром материнской Вселенной, а потом просто исчез из её жизни, как будто всё, что она для него сделала, ничего не стоило. Проплакав всю ночь, утром, он поехал на кладбище один, отказавшись от сопровождения.
И там, у свежего холмика с временным крестом, поклялся, что никогда больше не предаст никого, кто будет ему верить. Клятва, о которой он забыл уже через месяц, вернувшись в Москву, в водоворот деловой жизни к Ирине, к отцу. Который к тому времени оправился от сердечного приступа и снова взял бразды правления в свои руки.
И только сейчас, спустя 5 лет, стоя у той же могилы с мраморным памятником, он вспомнил своё обещание, и встретил маленькую девочку, которая неожиданно напомнила ему, что некоторые долги не имеют срока давности. Дождь хлестал, как плеть, когда Максим подъезжал к дому Риммы Петровны. Неделя промчалась в тумане деловых встреч и бессонных ночей, наполненных воспоминаниями.
Каждый раз, закрывая глаза, он видел одно и то же лицо, худенькое, с огромными глазами цвета предгрозового неба. Соня Имя, которое звенело в его сердце, как забытая мелодия из детства. Двор встретил его запустением. Мокрые доски забора кренились под порывами ветра, как старые кресты на заброшенном кладбище. Пакеты с продуктами, которые он привёз, намокали под струями воды, пока он стучал в дверь, сначала деликатно, потом всё настойчивее.
– Кто там ломится?
Раздался хриплый голос Риммы Петровны:
– Это Максим. Я приехал навестить Соню.
Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели показалось опухшее лицо с мутными глазами и запахом перегара.
– Нету её. Ушла.
– Куда ушла?
Максима кольнуло нехорошее предчувствие.
– В такой дождь
– Почём я знаю, — огрызнулась старуха
– За хлебом послала, она не вернулась. Вечно от неё проблемы.
Максим оглядел пустынную улицу. Деревенский магазин был в полукилометре; с прошлого раза он запомнил дорогу. Вряд ли Соня могла уйти так далеко в непогоду.
– Пустите, — сказал он, и в его голосе Прозвучали стальные нотки, от которых вздрагивали деловые партнёры.
– Я хочу убедиться, что её действительно нет дома.
– Ещё чего?
Заартачилась Римма Петровна.
– Нечего тут.
Максим без колебаний толкнул дверь плечом. Ржавая цепочка не выдержала напора и с жалобным звоном оборвалась.
Старуха отшатнулась, бормоча проклятие.
продолжение