первая часть
Елена поднялась из-за стола.
— Мне нужно принять лекарство, — сказала она тихо. — Поговорите без меня.
Когда они остались одни, Андрей подался вперёд.
— Я знаю, о чём ты думаешь: что я бросил вас, что я не имею права возвращаться, но дай мне шанс узнать тебя. Стать… отцом.
— Вы опоздали на двадцать лет, — сказал Максим, чувствуя, как дрожит его голос. — Я вырос без вас. И мама? Она заслуживает лучшего, чем подачки за моё отсутствие.
— Это не подачки, — горячо возразил Андрей. — И я не прошу уезжать немедленно. Приезжай в Москву, посмотри на компанию, познакомься с людьми. Если не понравится, вернёшься, и я не буду настаивать.
Максим почувствовал знакомое беспокойство, преследовавшее его всю жизнь: жажду большего — стремление вырваться из тесноты провинциальной жизни. Желание доказать что-то… себе? Миру? Отцу, который никогда его не видел.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
Когда Андрей ушёл, оставив визитку с номером телефона, Елена вернулась в комнату. Её лицо было неестественно спокойным.
— Ты поедешь с ним?
Это был не вопрос, а утверждение.
— Мама, я ещё не решил, — начал Максим, но она покачала головой.
— Я вижу это в твоих глазах. Ты всегда хотел большего, чем я могла дать. И это правильно. Ты должен идти своим путём.
Её голос звучал ровно, но в глазах… В них была такая бездна тоски, что Максим поклялся себе: что бы ни случилось, он никогда не оставит мать надолго.
Обещание, которое он не сдержал.
Как во сне, вспоминал он те две недели раздумий. Как метался между желанием узнать отца, увидеть новый мир и страхом оставить мать. И как в эти дни чаще всего уходил на берег реки Каны. Она ждала его у старого дуба в синем платье, выданном к выпускному детским домом, — единственном наряде, который не был застиранной униформой. Тонкие руки с выступающими косточками запястий, тяжёлая каштановая коса, нервная улыбка.
Аня была не красива классической красотой, но что-то в ней притягивало взгляд. Может, затаённая сила воли, с которой она вынесла всё детдомовское детство?
— О чём ты думаешь? — спросила она, когда они уже час сидели на берегу, молча бросая камешки в воду.
— О том, что жизнь несправедлива, — ответил Максим, глядя, как круги расходятся по воде.
— Это не новость, — улыбнулась Аня. — Но знаешь, иногда она даёт нам шанс всё изменить.
Он рассказал ей об отце, о предложении уехать, о своих сомнениях. Аня слушала молча, не перебивая, только глаза её становились всё серьёзнее.
— Ты должен ехать, — сказала она наконец. — Это твой шанс.
— А как же мы? — Максим взял её за руку. — Ты ведь знаешь, что я…
— Знаю, — перебила она. — И именно поэтому говорю: поезжай. Стань тем, кем должен стать. А потом вернись, если захочешь.
— Я вернусь, — горячо пообещал он. — Как только всё улажу, я вернусь за тобой.
Они лежали на тёплой траве, и ветер доносил до них запах цветущих яблонь. Никогда ещё Аня не казалась Максиму такой красивой — с растрёпанными волосами, с опухшими от поцелуев губами, с влажным блеском в глазах, когда она отдавалась ему, первому и единственному.
— Я буду ждать, — шептала она. — Сколько потребуется.
Теперь, десять лет спустя, эти слова звучали в памяти Максима горьким обвинением. Потому что ни разу за эти годы он не нашёл времени вернуться в тот городок, к той реке, к той девушке.
В день его отъезда Елена стояла на пороге дома, держа в руках икону благословения на дорогу. Её губы шептали молитву, а глаза были сухими и отрешёнными, будто она уже начала привыкать к мысли, что он уходит навсегда.
— Я буду звонить каждый день, — обещал Максим, обнимая её хрупкие плечи, — и приезжать на все праздники.
— Конечно, сынок, — кивала она с улыбкой, не достигавшей глаз. — Иди. Твой отец ждёт.
Уже садясь в машину, он увидел, как по дорожке к их дому бежит Аня. Но Андрей уже завёл мотор, и тугая спираль жизни начала раскручиваться в ином направлении. Позже, уже в Москве, он узнал из редкого письма матери, что Аня приходила искать его на следующий день. Елена накормила её обедом, и они долго разговаривали.
– Хорошая девочка, эта Аня, — писала мать. — Настоящая. Приходит теперь ко мне иногда, помогает с огородом. Я рада, что у тебя остались здесь не только обязательства перед старой матерью, но и светлые воспоминания.
Он так и не ответил на это письмо, как и на многие другие. Новая жизнь закружила его в водовороте событий: учёба в престижном вузе, стажировка в лондонском офисе компании отца, новые друзья, новые женщины. Звонки домой становились всё реже, потом сменились открытками на праздники. Он посылал деньги — больше, чем мать могла потратить, — но не находил времени приехать. А потом она умерла внезапно от инсульта. И он даже не успел попрощаться.
Максим помнил свой первый день в московском особняке отца. Чувство неуместности, засевшее глубоко под кожей, как заноза. Белоснежные стены, сияющие поверхности, незнакомые запахи дорогих духов и полироли. Горничная, принявшая его потрёпанную сумку кончиками пальцев, будто боясь запачкаться. Спальня размером с весь их дом на окраине провинциального городка.
— Костюмы привезут завтра, — сказал Андрей, окидывая сына оценивающим взглядом. — И парикмахер приедет. Нужно немного тебя облагородить.
Максим стоял перед зеркалом в своих вытертых джинсах и клетчатой рубашке, застиранной до белёсости. Руки с обкусанными ногтями, волосы, остриженные материнскими ножницами, неуклюжая осанка провинциального парня. По сравнению с холёным отцом он выглядел как блёклая, неудачная копия.
— Мы начнём с английского, — продолжал Андрей, расхаживая по комнате. — Без него в бизнесе никуда. Потом — основы финансового права. И этикет, конечно. Ты должен уметь вести себя с нужными людьми.
«Нужные люди». Эта фраза звучала как заклинание в первые месяцы его новой жизни.
В тот вечер, лёжа в непривычно мягкой постели, Максим долго не мог уснуть, прислушиваясь к незнакомым звукам большого дома и думая о матери, которая наверняка Тоже не спит в своей одинокой комнате. Он позвонил ей рано утром:
– Мама, здесь всё такое… Странное. Я не уверен, что смогу.
– Сможешь, сынок?
Её голос, несмотря на расстояние, звучал так ясно, словно она стояла рядом.
– Ты всегда был способнее других. Просто не забывай, кто ты есть.
Но уже через полгода он начал забывать. Эти воспоминания кружились в голове Максима, пока он сидел в баре отеля, куда вернулся после встречи с Никитой. Виски обжигали горло, а память услужливо воскрешала картины прошлого, как кинохроника, выцветшая по краям, но всё ещё болезненно чёткая в деталях.
Мучительное освоение светских манер, насмешки сокурсников в Лондонской бизнес-школе, куда Андрей отправил его через год. Ночи напролёт над учебниками, яростное стремление доказать, что он достоин этой новой жизни. Постепенное превращение из гадкого провинциального утёнка в лебедя высшего общества с безупречным произношением, с умением выбирать вино к устрицам, с непроницаемой маской уверенности.
Максим усмехнулся, глядя на своё отражение в зеркале за барной стойкой. Трансформация удалась на славу. Только вот куда исчез тот мальчик, который когда-то плакал над больной собакой и отдавал последние карманные деньги бездомному музыканту, когда его душа покрылась этой глянцевой непроницаемой коркой успеха.
А в это время, за сотни километров от Москвы, чужая жизнь разворачивалась совсем по-иному сценарию. Аня заметила первые признаки беременности через месяц после отъезда Максима. Тошнота по утрам, странная чувствительность к запахам, задержка, которой раньше никогда не случалось. Страх и радость сплелись в её душе в тугой узел. Она продолжала ходить к Елене, женщине, которая могла бы стать её свекровью, если бы судьба повернулась иначе.
Они вместе работали в огороде, разговаривали о Максиме, но Аня всё никак не решалась сказать о своём положении. Дарья Валентиновна, директриса детского дома, заметила изменение первой. В один из вечеров она вызвала Аню к себе в кабинет.
– Ты понимаешь, что натворила?
Её голос, обычно ровный, дрожал от гнева.
– После всего, что я для тебя сделала, я добилась, чтобы тебя приняли в педагогический, я выбила тебе общежитие. А ты…
Аня молчала, опустив голову. За годы жизни в детском доме она научилась встречать бури молчанием, так было легче переждать.
– Кто отец?
Спросила директриса.
– Только не говори, что один из этих шалопаев из соседней деревни.
– Максим, — тихо ответила Аня.
– Сын Елены Сергеевны.
Дарья Валентиновна откинулась на спинку стула.
– Тот, что уехал в Москву. С богатым папашей.
Усмешка исказила её строгое лицо.
– Что же, считай, повезло. Но ему знать необязательно.
– Я хочу сказать ему, — упрямо возразила Аня.
– И что? Думаешь, прискачет на белом коне?
Дарья Валентиновна покачала головой.
– Таких историй тысяча, девочка. Он забудет тебя через неделю. А нам нужно решать, что делать с проблемой.
– Это не проблема.
Аня инстинктивно прикрыла ладонью живот.
– Это ребёнок, который испортит всю статистику нашего учреждения, - отрезала директриса.
– Мы только добились лучших показателей по устройству выпускников. И тут незамужняя мать без образования, без жилья.
План созрел быстро. Аню отправили в дальний лагерь для детей-сирот, где она работала помощницей воспитателя. По документам — просто летняя практика. На самом деле — способ скрыть её положение от посторонних глаз.
Роды принимала сельская акушерка в своём доме. За деньги и бутылку коньяка из директорских запасов. Измученная двенадцатичасовыми схватками, Аня почти не чувствовала боли, когда рвалась плоть, лишь глухую, давящую тоску, что в самый важный момент жизни она совершенно одна.
– Девочка, — сказала акушерка, заворачивая красное сморщенное тельце в застиранную пелёнку.
– Здоровая, горластая.
Аня прижала дочь к груди, чувствуя, как всё её существо наполняется незнакомой, всепоглощающей любовью. Крошечные пальчики, нос пуговкой, тёмный пушок волос — она искала в этих чертах Максима и находила с замиранием сердца.
– Софья, — прошептала она.
– Моя маленькая Соня.
Ей дали три дня. Всего три дня, чтобы быть матерью, кормить, пеленать, баюкать. А потом явилась Дарья Валентиновна с ультиматумом:
– Либо оставляешь ребёнка и возвращаешься в детдом до поступления, либо выметаешься на все четыре стороны без документов, без денег, без жилья. Как думаешь, долго ты протянешь на улице с младенцем?
Аня рыдала, прижимая дочь к груди.
– Я не могу её оставить. Она моя. Она всё, что у меня есть.
– Не драматизируй, — поморщилась директриса.
– Я уже договорилась с Риммой Петровной, она медсестра на пенсии, живёт одна, ей не помешают дополнительные деньги. Будет растить девочку, а ты сможешь навещать её. Иногда, когда встанешь на ноги.
– А если я напишу Максиму?
Если расскажу ему?
Дарья Валентиновна усмехнулась.
– Он уже полгода не писал даже матери. Думаешь, твоё письмо что-то изменит? Но попробовать можешь, я мешать не стану.
продолжение