Ноябрь девяносто восьмого выдался злым. Ветер швырял мокрый снег в окна роддома, будто пытался выбить стекла. Анна Ильинична, акушерка с тридцатилетним стажем, только налила себе крепкого чая, чтобы заглушить гул в ногах, как в дверь служебного входа кто-то начал долбиться. Не стучать — именно бить, всем телом.
Она открыла. На порог, вместе с вихрем ледяного воздуха, ввалилась девчонка. Совсем молодая, в легком плаще нараспашку, мокрые черные волосы облепили лицо. Она хрипела, держась за огромный, низко опущенный живот.
— Спрячь... — прошипела она, хватая Анну за халат грязными, ледяными пальцами. — Не выдавай...
— Кому выдавать, дурная? В родовую быстро! — Анна подставила плечо, чувствуя, как девчонка тяжелеет с каждым шагом.
В эту ночь в отделении дежурил только пожилой анестезиолог Пал Палыч, от которого привычно пахло крепкими напитками. Роды были стремительные, тяжелые. Девчонка не кричала — выла сквозь стиснутые зубы, сильно кусала губы, но не давала к себе прикоснуться лишний раз, шарахалась от каждого звука в коридоре.
Когда ребенок — крошечная, смуглая девочка — закричал, роженица вдруг затихла. Силы вытекли из нее разом, как вода из разбитого кувшина.
— Живая? — еле слышно спросила она.
— Девка у тебя. Крепкая, — Анна деловито пеленала младенца. — Сейчас тебя зашью, поспишь...
— Нет, — цыганка дернулась, сунула руку за пазуху своей рваной сорочки. Вытащила конверт, замотанный в полиэтилен, и тяжелый серебряный медальон на шнурке. — Возьми.
— Зачем мне твои побрякушки?
— Слушай... — глаза у нее закатились, дыхание стало прерывистым. — Забар... Отец мой... Он ищет. Если найдет — погубит ее. Как мужа моего погубил. Христом-Богом молю... Не отдавай в приют. Из приюта он ее выкупит. Забери себе. Скажи — подкинули. Спрячь.
— Ты что городишь? Какое «забери»?
— Клянись! — она вдруг вцепилась Анне в запястье с такой силой, что остались следы. — Клянись здоровьем своих детей!
Анна посмотрела в эти глаза, полные бесконечной тоски, и поняла: не отвяжется. Не успокоится.
— Клянусь, — выдохнула она, сама не понимая, зачем подписывает себе этот приговор.
Через минуту руки цыганки разжались. Монитор запищал, рисуя прямую линию. Пал Палыч суетился, вводил лекарства, но Анна знала — это конец. Просто решила не быть здесь больше.
Дома пахло жареной картошкой и табаком. Виктор, муж Анны, крутил в руках тот самый медальон.
— Ты понимаешь, что это тюрьма? — спросил он тихо. — Ань, мы простые люди. Зачем нам цыганенок?
— Нет документов, Витя. Никто не знает, кто она. Я в журнале записала как неустановленную. Скажем, что нашли у подъезда. Оформим как подкидыша, я с опекой договорюсь, там Люська работает, она поможет документы справить побыстрее.
— А если родня нагрянет? Табор придет — дом по бревнышку раскатают.
— Не придут. Мать сказала — они ее ухода хотят.
Виктор вздохнул, посмотрел на сверток, мирно сопящий на диване. Девочка почмокала губами во сне и вдруг улыбнулась — беззубо, доверчиво.
— Мариной назовем, — буркнул муж. — У меня бабку так звали.
Двадцать два года прошли так тихо, что Анна иногда забывала, что Марина ей не родная. Девочка росла умницей, закончила медколледж, работала медсестрой в той же больнице, где когда-то родилась. От матери ей достались только глаза — черные, глубокие, как омуты, да любовь к ярким платкам.
Анна постарела. Спина не гнулась, Виктор три года как ушел из жизни — сердце. Они жили с Мариной вдвоем в своей трешке, и каждый вечер пили чай с чабрецом. Медальон лежал в шкатулке, на самом дне, под старыми открытками.
Беда пришла в среду. Марина вернулась с дежурства бледная, руки трясутся.
— Мам, там бабка была... В приемном покое. Старая цыганка, Лалой зовут. Я ей давление мерила, а она схватила меня за руку, линии разглядывает и шепчет: «Нашлась, нашлась пропажа». Я вырвалась, убежала. А она мне в спину: «Кровь не спрячешь, дочка Забара!». Мам, кто такой Забар?
Анна уронила чашку. Осколки брызнули по полу, но она даже не заметила.
— Не ходи завтра на работу, — глухо сказала она. — Возьми отгул.
Но было поздно.
Вечером во дворе заурчал тяжелый мотор. Хлопнули двери машины. Анна выглянула в окно — у подъезда стоял черный джип, огромный, как танк. Из него вышли двое крепких парней, а следом — старик. Высокий, седой, в длинном пальто. Он опирался на трость, но шел так, будто земля принадлежит ему.
В дверь позвонили. Не робко, а требовательно — один длинный звонок.
— Сиди здесь, — приказала Анна дочери, запирая ее в спальне.
Она открыла дверь, не спрашивая «кто». На пороге стоял он. Забар. Время не пощадило его лицо, изрезав морщинами, но глаза горели тем же бешеным огнем, что и у той девчонки двадцать лет назад.
— Где она? — спросил он. Голос был как скрежет металла по стеклу.
— Кто?
— Не прикидывайся, женщина. Лала видела ее. Мою внучку. Дочь моей Лалы.
— Ошиблись вы. Здесь живут Смирновы. Русские.
Старик сделал знак охране. Один из амбалов шагнул вперед, легко оттеснил Анну плечом и вошел в прихожую.
— Я не уйду без нее, — Забар переступил порог. В тесной прихожей сразу стало нечем дышать. — Ты украла ее. Ты скрывала ее от семьи. Ты знаешь, что мы делаем с воровками?
— Я спасла ее! — крикнула Анна, отступая к кухне. — Твоя дочь уходила из жизни у меня на руках! Она просила не отдавать ребенка тебе!
— Ложь! — старик ударил тростью об пол. Паркет хрустнул. — «Отдай мою кровь, или я уничтожу этот дом!» Вместе с тобой, старая женщина!
Дверь спальни распахнулась. Марина стояла на пороге, держа в руках телефон, но набрать полицию не решалась.
— Не смейте угрожать моей матери! — голос у нее дрожал, но взгляд был прямой.
Забар замер. Он медленно повернул голову. Смотрел на Марину жадно, пожирал глазами. На черные брови, на гордый поворот головы.
— Лала... — выдохнул он. — Вылитая Лала...
Марина сделала шаг вперед, закрывая собой Анну. На ее шее, поверх домашней футболки, висел тот самый кулон. Анна отдала его дочери год назад — на совершеннолетие, не смогла удержаться.
Взгляд старика упал на серебро с красным камнем.
Трость выпала из его рук, глухо стукнув о пол. Великий и ужасный Забар, которого боялся весь район, вдруг ссутулился, став просто глубоким стариком.
— Откуда... — прошептал он. — Откуда это у тебя?
— Мать оставила, — жестко сказала Анна. — Та самая, которую ты со света сжил.
Анна метнулась к серванту, достала тот самый конверт. Бумага пожелтела, стала хрупкой.
— Читайте! — она сунула письмо ему в руки. — Вслух читайте, чтоб внучка знала, к кому вы ее забрать хотите!
Забар дрожащими пальцами развернул листок.
«Отец. Если ты держишь это письмо, значит, меня больше нет. Ты победил. Ты погубил моего Горана, подстроил несчастный случай на дороге, я знаю. Ты хотел, чтобы я вернулась и вышла за того богача, которого ты мне выбрал. Но я не вещь. Я ухожу к Горану. А дочку свою я тебе не отдам. Лучше пусть она растет среди чужих, чем с дедом, у которого вместо сердца — кошелек. Ты погубил нас всех. Живи с этим. Твоя дочь».
Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как тикают ходики на кухне. Забар дочитал. Листок выпал из его рук. Он осел на пуфик, закрыв лицо ладонями. Плечи его тряслись.
— Я не хотел беды... — прохрипел он. — Я только припугнуть хотел... Тормоза подрезать, чтоб в кювет... Не до конца же... Я же добра ей хотел...
Марина смотрела на него с ужасом.
— Вы лишили жизни моих родителей? — тихо спросила она.
Забар поднял на нее глаза. В них не было больше властности, только мутная старческая влага.
— Я хотел, чтобы она жила как королева... А она сбежала с нищим... Я думал, она вернется... Двадцать лет я ждал. Думал, жива, прячется...
Он тяжело поднялся. Охрана дернулась было поддержать, но он отмахнулся.
— Собирайся, — сказал он Марине, но уже без приказа, а просительно. — Поехали. Ты моя наследница. Все тебе отдам. Дома, золото, бизнес. Ты хозяйкой станешь.
Марина подошла к Анне, обняла ее за плечи. Анна почувствовала, как сильно бьется сердце дочери.
— Уходите, — твердо сказала девушка.
— Ты не понимаешь... — начал Забар.
— Я всё понимаю. Вы лишили жизни моих родителей. А эта женщина, — она крепче прижала к себе Анну, — не спала ночами, когда я страдала от сильного недуга. Она штопала мне колготки и учила варить суп. Она моя мама. А вы... вы просто чужой человек с деньгами.
Забар долго смотрел на них. На простую обстановку, на дешевые обои, на двух женщин, стоящих плечом к плечу против всего мира.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
— Гордая. Вся в мать.
Полез во внутренний карман пальто, достал толстую пачку денег, перетянутую резинкой. Бросил на тумбочку.
— Это не тебе, — буркнул он Анне. — Это ей. На свадьбу. И не смей отказываться.
Он повернулся к двери. Взялся за ручку, но остановился.
— Простите меня, — сказал он тихо. Дверь за ним захлопнулась.
С улицы донесся шум отъезжающей машины. Ноги Анны подкосились, и она тяжело опустилась на пол.
— Мамочка! — Марина кинулась к ней, обнимая, целуя мокрое от слез лицо. — Ну ты чего? Ну всё же, всё... Уехал он.
— Я думала, заберет... — всхлипывала Анна. — У него же сила, деньги... А я кто? Старая тетка...
— Ты моя мама, — Марина подняла с пола письмо, аккуратно сложила его. — И никому я тебя не отдам.
Она глянула на пачку денег на тумбочке.
— Что с этим делать будем?
Анна вытерла слезы краем халата, посмотрела на купюры.
— Оставим. Пусть лежат. Может, в детский дом передадим. Или крышу на даче перекроем. Жизнь, Маришка, она длинная. А деньги — это просто бумага.
Она встала, поправила прическу.
— Ставь чайник, дочь. С чабрецом. И успокоительные капли накапай.