– Ты серьёзно? – голос Сергея дрогнул от неожиданности.
Алина смотрела на него сверху вниз, хотя они были почти одного роста. Просто в эту минуту она казалась выше — из-за того, как напряглись плечи, как выпрямилась спина, как сжались пальцы на краю столешницы.
– Абсолютно серьёзно, – ответила она тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. – Ты вчера вечером при мне сказал своей матери по телефону: «Мама, я уже поговорил с Алиной, она подумает». Подумает о чём, Серёжа? О том, чтобы подарить тебе мою квартиру? Которую я купила за три года до того, как мы вообще познакомились?
Сергей медленно положил ключи на тумбу. Металл звякнул — слишком громко в вдруг наступившей тишине.
– Это не так, как ты думаешь…
– А как тогда? – Алина чуть наклонила голову. – Объясни. Я очень хочу услышать твою версию.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость вместе с этим разговором.
– Мама… она считает, что квартира должна быть оформлена на семью. Что это правильно. Что мы же теперь одна семья.
– Мы — да. А твоя мама — отдельная история, – Алина говорила медленно, словно боялась, что если ускорится, то сорвётся на крик. – Квартира оформлена на меня. Ипотеку я выплатила сама. Ремонт делала сама. Мебель покупала сама. Ты туда въехал со спортивной сумкой и зубной щёткой. И теперь вдруг выясняется, что это «наша общая собственность», потому что твоя мама так считает?
Сергей опустил взгляд на плитку.
– Она говорит… что если я не смогу убедить тебя переоформить хотя бы половину, то…
Он замолчал.
Алина ждала. Сердце стучало где-то в горле.
– То что? – наконец спросила она почти шёпотом.
– То она изменит завещание, – выдавил он. – Всё, что могла бы оставить мне, уйдёт двоюродному брату в Тверь. Или на благотворительность. Или вообще неизвестно куда.
Повисла тишина такая густая, что казалось — её можно резать ножом.
Алина медленно выдохнула через нос.
– То есть она тебя шантажирует. Твоя собственная мать шантажирует тебя моим имуществом.
– Это не шантаж, Алин… Это… давление. Она считает, что действует во благо.
– Во благо кого? – голос Алины стал выше на полтона. – Твоего будущего наследства? Или твоего чувства вины перед ней?
Сергей поднял глаза — в них была смесь стыда и раздражения.
– Ты не понимаешь. Она одна осталась. Отец умер, сестра в Германию уехала, почти не общается. Я — всё, что у неё есть. Если я сейчас скажу «нет», она…
– Она что? Перестанет тебя любить? – Алина горько усмехнулась. – Или просто перестанет давать тебе почувствовать себя хорошим сыном?
Он промолчал.
Алина отвернулась к окну. За стеклом уже густели сумерки, фонари на улице зажигались один за другим. Обычный вечер. Люди возвращаются с работы, готовят ужин, смотрят сериалы. А у них — вот это.
– Знаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – когда мы только начинали встречаться, ты мне говорил: «Моя мама — сложный человек, но она добрая. Просто ей тяжело одной». Я тогда поверила. А теперь я вижу, что «сложный» — это мягко сказано.
– Алин, не надо так…
– Надо, – она резко повернулась. Глаза блестели, но слёз не было. – Надо, потому что я три года слушала, как она меня «принимает». Как «старается понять». Как «желает нам счастья». А на деле — каждый раз, когда мы приезжали, она находила повод напомнить, что у меня «своя» квартира, «свои» деньги, «своя» жизнь до тебя. И вот теперь кульминация — она требует, чтобы я отдала половину. А ты… ты даже не смог сказать ей «нет».
Сергей шагнул вперёд.
– Я пытался. Ты же видела, как я пытался.
– Я видела, как ты мямлил. Как переводил тему. Как обещал «поговорить позже». А потом приходил и говорил мне: «Может, действительно подумать? Для будущего. Для детей, которых у нас пока нет, но которые когда-нибудь будут».
Он опустил голову.
– Я не знал, как отказать так, чтобы она не подумала, что я выбираю тебя против неё.
Алина долго смотрела на него.
Потом тихо сказала:
– А теперь тебе придётся выбирать.
– Что ты имеешь в виду?
– Именно то, что ты услышал. Или ты завтра же едешь к ней и говоришь ясно и чётко: «Мама, квартира Алины — это её личная собственность. Тема закрыта». Или…
Она не договорила.
Сергей поднял взгляд — в нём была почти паника.
– Или что?
– Или я начинаю собирать вещи. И ухожу. Не в ссору. Не на неделю «подумать». А по-настоящему. С заявлением в суд о разводе. Потому что жить с человеком, который позволяет своей матери шантажировать наш брак, я больше не намерена.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Ты… ты не сделаешь этого.
– Уже сделала, Серёжа, – Алина достала телефон из кармана джинсов и положила его экраном вверх на стол. – Я записала наш вчерашний разговор. Тот, где ты обещал маме «решить вопрос». На всякий случай. Если дойдёт до суда — судья послушает, как ты спокойно обсуждаешь переоформление чужой квартиры.
Сергей побледнел.
– Ты записывала?
– Да. Потому что я уже тогда почувствовала, к чему идёт. И не ошиблась.
Он сделал шаг назад, будто от удара.
– Ты мне не доверяешь…
– Я тебе очень доверяла. Три года. А потом начала замечать, что каждый раз после разговора с мамой ты становишься… другим. Мягче. Уступчивее. Как будто кто-то невидимый дёргает за ниточки.
Алина подошла к шкафу, достала большую дорожную сумку и поставила её на стул.
– Я не собираюсь устраивать истерику и бить посуду. Я просто уеду на пару недель к тёте в Подмосковье. А ты за это время решишь, с кем ты хочешь жить дальше — со мной или с маминым завещанием.
Сергей смотрел, как она открывает ящики и начинает складывать вещи — спокойно, методично, без лишних движений.
– Алин… пожалуйста…
– Нет, – она даже не подняла глаз. – Пожалуйста — это было вчера и позавчера. Сегодня уже поздно.
Сумка постепенно наполнялась. Футболки, свитера, пара джинсов, косметичка, любимая книга, которую она перечитывала уже третий раз.
Сергей стоял посреди кухни и казался совершенно потерянным.
– Я поговорю с ней завтра же, – наконец выдавил он.
– Хорошо, – Алина застегнула молнию. – Поговори. Только не «попробую», не «постараюсь», а именно поговорю. Чётко. Без «может быть» и «давай потом».
Она подняла сумку. Та оказалась неожиданно тяжёлой.
– Я вызову такси.
– Я отвезу тебя, – быстро сказал Сергей.
– Нет. Спасибо. Я сама.
Она прошла мимо него в коридор, надела пальто, обулась.
Уже открыв дверь, обернулась.
– Знаешь… я ведь правда любила тебя. Очень. И до сих пор люблю. Но любовь не должна стоить мне собственного дома. И собственного достоинства.
Дверь тихо щёлкнула.
Сергей остался один в квартире, в которой вдруг стало слишком много воздуха и слишком мало звуков.
Он медленно опустился на табурет и долго смотрел на телефон, лежащий на столе.
Экран горел — пришло сообщение от мамы:
«Ну что, сынок? Поговорил с ней? Когда поедем к нотариусу?»
Сергей закрыл глаза.
А потом, очень медленно, начал набирать номер.
– Я поговорю с ней завтра же, – наконец выдавил он.
Алина стояла в дверях с сумкой в руке. Такси уже подъехало — жёлтый свет фар пробивался сквозь матовое стекло.
– Не «поговорю», Серёжа. А скажешь прямо: «Нет». Без «но», без «может быть», без «я подумаю». Просто «нет». И всё.
Он кивнул — слишком быстро, слишком нервно.
– Хорошо. Я скажу.
Она посмотрела на него ещё секунду. В этом взгляде не было ни злости, ни жалости — только усталость, глубокая, как озеро зимой.
– Тогда до завтра. Или… до послезавтра. Как получится.
Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Сергей остался стоять в коридоре. В квартире вдруг стало очень тихо. Только тикали настенные часы — те самые, которые Алина привезла из родительского дома. «Они старые, но точные», — сказала она тогда, вешая их. Теперь каждая секунда звучала как напоминание.
Он подошёл к столу, взял телефон. Сообщение от мамы всё ещё висело непрочитанным.
«Ну что, сынок? Поговорил с ней? Когда поедем к нотариусу?»
Пальцы замерли над экраном. Он долго смотрел на эти слова, потом положил телефон экраном вниз.
Ночь прошла без сна. Сергей лежал на диване в гостиной — не хотел ложиться в их общую кровать. В голове крутились обрывки разговоров: мамин голос по телефону, спокойный и уверенный, Алинин — резкий, но не кричащий. Слова матери всегда звучали как приговор, слова жены — как вопрос, на который он так и не нашёл правильного ответа.
Утром он встал раньше обычного. Заварил кофе — крепкий, без сахара, как любила Алина. Потом передумал и вылил его в раковину. Есть не хотелось. Курить тоже. Просто сидеть и ждать, пока стрелки часов доберутся до десяти.
В десять тридцать он набрал номер матери.
– Алло, сынок? – голос был бодрый, почти праздничный. – Ну как дела? Алина-то что сказала?
Сергей сглотнул. Горло пересохло.
– Мам, я хочу поговорить.
– Конечно, говори, – она сразу посерьёзнела. – Я слушаю.
Он вышел на балкон. Холодный январский воздух ударил в лицо.
– Мы не будем переоформлять квартиру. Ни полностью, ни наполовину. Это добрачная собственность Алины. По закону — её. И по совести — тоже.
Повисла пауза. Длинная.
– Ты серьёзно? – наконец спросила она тихо.
– Да.
– То есть ты выбираешь её, а не меня?
– Я выбираю нас. Себя и Алину. Нашу семью.
– А я, значит, уже не семья? – голос матери стал тоньше, опаснее. – После всего, что я для тебя сделала. После того, как растила одна после того, как…
– Мам, прекрати, – перебил он, сам удивляясь, что голос не дрожит. – Я благодарен тебе за всё. Правда. Но это не значит, что я должен теперь отдать то, что принадлежит моей жене.
– Она тебе мозги запудрила, – отрезала мать. – Я же говорила: такие, как она, только и ждут, чтобы вцепиться в мужика покрепче да сидеть на шее.
Сергей закрыл глаза.
– Она не сидит на моей шее. Она работает. Больше, чем я, если честно. И квартиру купила сама. И кредит выплатила сама. А я… я просто был рядом.
– Рядом? – мать почти фыркнула. – А кто будет рядом, когда она тебя бросит? Когда найдёт кого побогаче? А я буду. Я всегда буду.
– Может быть, – тихо сказал он. – А может, и нет. Но я больше не хочу жить так, чтобы каждый раз бояться тебя обидеть. Чтобы каждый раз думать: «А вдруг мама обидится и лишит меня наследства?»
– Значит, ты всё-таки думаешь про наследство, – в голосе матери появилась торжествующая нотка.
– Нет. Я думаю, про то, что если любовь измеряется завещанием — то это уже не любовь.
Молчание было долгим. Потом мать произнесла очень спокойно, почти ласково:
– Хорошо. Ты сделал выбор. Я поняла.
– Мам…
– Нет, сынок. Всё. Я поняла. Живи, как знаешь.
Она положила трубку.
Сергей ещё долго стоял на балконе, глядя на серое небо. В груди что-то сжалось — не страх, не вина, а что-то похожее на пустоту. Как будто кто-то вынул кусок из него самого.
Он вернулся в квартиру. Телефон лежал на столе. Сергей взял его и набрал Алину.
Гудки шли долго. Наконец она ответила.
– Да?
– Я поговорил с ней.
Пауза.
– И?
– Сказал, что никакого переоформления не будет. Никогда.
Ещё одна пауза — длиннее первой.
– И что она?
– Сказала, что поняла. И положила трубку.
Алина молчала так долго, что он уже подумал — связь прервалась.
– Ты… ты правда это сделал?
– Да.
– Без «но»? Без «давай подумаем»? Без «может, хотя бы четверть»?
– Без всего этого.
Он услышал, как она выдохнула — будто сбрасывала с плеч огромный груз.
– Серёж… я не знаю, что сказать.
– Ничего не говори. Просто… возвращайся. Пожалуйста.
– Я не могу просто взять и вернуться, – голос её стал тише. – Не сегодня. Мне нужно… переварить. Понять, что дальше.
– Я понимаю.
– Нет, не понимаешь, – она усмехнулась, но без злости. – Ты только что порвал с мамой. По-настоящему порвал. А я… я не хочу быть причиной. И в то же время хочу, чтобы ты сделал это не из-за меня, а потому что так правильно.
– Я сделал это потому, что так правильно, – сказал он медленно. – Потому что я устал притворяться, что всё нормально. Устал выбирать между вами двумя. Я хочу выбирать нас. Только нас.
Алина молчала.
Потом тихо спросила:
– Ты не жалеешь?
– Пока нет. Может, потом буду. Но сейчас — нет.
– Хорошо, – она снова выдохнула. – Я приеду завтра вечером. Не сегодня. Завтра. И мы поговорим. По-настоящему поговорим. Без криков, без ультиматумов. Просто… как взрослые люди.
– Договорились.
– И Серёж…
– Да?
– Спасибо. За то, что не отступил.
Он хотел сказать «я люблю тебя», но слова застряли. Вместо этого просто ответил:
– До завтра.
Когда он положил трубку, в квартире снова стало тихо. Но теперь эта тишина была другой — не пустой, а выжидающей. Как перед тем, как распахнётся окно после долгой зимы.
Сергей подошёл к окну. Снег начал падать — крупный, медленный. Он смотрел, как белые хлопья ложатся на подоконник, и думал, что, может быть, ещё не всё потеряно.
А в это время в другой квартире, за двадцать километров отсюда, пожилая женщина сидела за кухонным столом и смотрела на старый фотоальбом. На снимках — маленький Серёжа, смеющийся, с отцовской удочкой в руках. Потом — подросток в выпускном костюме. Потом — молодой мужчина с букетом роз, рядом с которым стояла незнакомая красивая женщина.
Женщина провела пальцем по фотографии. Губы дрогнули.
– Дурак ты мой, – прошептала она. – Дурак…
Она закрыла альбом. Посидела ещё немного. Потом встала, подошла к серванту и достала папку с документами. Долго смотрела на неё. Потом открыла ящик стола и убрала папку на самое дно.
За окном шёл снег.
А в голове у неё впервые за много лет родилась мысль, от которой стало одновременно страшно и легко:
«Может, пора отпустить?»
Но это была только мысль. Пока только мысль.
– Ты сделал выбор. «Я поняла», —сказала она по телефону и положила трубку.
Алина приехала на следующий вечер, как обещала. Сергей ждал её внизу у подъезда — мёрз, переминался с ноги на ногу, курил уже третью сигарету подряд. Когда жёлтое такси остановилось, он бросил окурок в сугроб и шагнул вперёд, открывая дверцу ещё до того, как она успела расплатиться.
– Привет, – сказала Алина, выходя. Голос был спокойный, но усталый.
– Привет.
Она не улыбнулась. Просто кивнула и пошла к подъезду. Сергей взял сумку молча, они поднялись на лифте в полной тишине. Только дыхание — её ровное, его прерывистое.
В квартире пахло кофе и чем-то свежим — он проветрил утром, вымыл полы, даже цветок полил, который обычно забывал. Алина прошла в гостиную, сняла пальто, села на диван. Сергей остался стоять.
– Ну? – спросила она наконец.
– Я сказал ей всё. Слово в слово. Что квартира твоя. Что переоформлять ничего не будем. Что это не обсуждается.
Алина смотрела на него внимательно, будто искала в лице хоть намёк на ложь.
– И что она ответила?
– Сначала молчала. Потом сказала, что поняла. И отключилась.
– Просто так?
– Просто так.
Алина опустила взгляд на свои руки. Пальцы были холодные — она их тёрла один о другой.
– Ты понимаешь, что это может быть навсегда? – спросила тихо. – Она не из тех, кто легко прощает.
– Понимаю.
– И всё равно сделал.
– Да.
Она долго молчала. Потом подняла глаза.
– Я думала всю ночь и весь день. Думала: если ты отступишь — я уйду. Если ты уступишь хотя бы на миллиметр — я уйду. А если сделаешь то, что обещал… я не знаю, что тогда.
Сергей сел напротив — на краешек кресла, будто боялся занять слишком много места.
– И что теперь?
– Теперь я хочу понять, зачем ты это сделал. Ради меня? Ради того, чтобы не потерять меня? Или потому, что правда считаешь, что так правильно?
Он смотрел ей прямо в глаза.
– Сначала — ради тебя. Когда ты ушла вчера, я сидел здесь один и думал: если я сейчас позвоню маме и скажу «давай подождём, давай найдём компромисс», ты не вернёшься. Никогда. И я это понял так ясно, будто кто-то включил свет в тёмной комнате. А потом… потом я понял, что даже если бы ты не ставила ультиматум — я бы всё равно сказал «нет». Потому что это неправильно. Потому что ты не должна платить своей квартирой за то, что я боюсь обидеть мать.
Алина чуть наклонила голову.
– Ты боишься её обидеть до сих пор?
– Боюсь, – честно ответил он. – Но страх потерять тебя сильнее.
Она встала, подошла к окну. За стеклом уже стемнело, снег всё шёл — теперь медленнее, ленивее.
– Знаешь… я ведь тоже боялась. Боялась, что ты выберешь её. Что скажешь: «Мама права, давай переоформим, ничего страшного». И тогда я бы ушла. Не потому, что не люблю. А потому что поняла бы: я для тебя — приложение к твоей маме. А не главная женщина в твоей жизни.
Сергей встал, подошёл сзади, но не обнял — просто встал рядом.
– Ты главная. Была и остаёшься.
Алина повернулась к нему.
– Тогда докажи. Не словами. Делами. Со временем.
– Сколько времени тебе нужно?
– Не знаю. Месяц? Полгода? Год? Пока я не перестану вздрагивать каждый раз, когда звонит твой телефон и вижу её имя.
Он кивнул.
– Хорошо. Сколько понадобится — столько и будет.
Алина посмотрела на него долго-долго. Потом вдруг шагнула вперёд и обняла — крепко, почти до боли. Сергей обнял в ответ, уткнулся носом в её волосы. Они пахли холодом, такси и её шампунем — знакомым до дрожи.
– Я остаюсь, – прошептала она ему в плечо. – Но если хоть раз… хоть маленький намёк, что ты опять начинаешь колебаться…
– Не будет, – перебил он тихо. – Клянусь.
Они стояли так долго. Потом Алина отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– Я хочу чаю. И чтобы ты рассказал всё по порядку. Без пропусков.
Сергей улыбнулся — впервые за эти дни по-настоящему.
– Сейчас заварю.
Они сели за кухонный стол. Он рассказывал — медленно, подробно. Как набирал номер. Как голос дрожал вначале. Как мать сначала пыталась давить на жалость, потом перешла на обвинения. Как он в какой-то момент понял, что уже не боится её слов. Как положил трубку и почувствовал странную лёгкость — будто сбросил рюкзак, который таскал годами.
Алина слушала молча. Иногда кивала. Иногда сжимала чашку так сильно, что костяшки белели.
Когда он закончил, она сказала:
– Я подам на развод.
Сергей замер.
– Что?
– Не потому что ухожу. А потому что хочу быть уверена. Хочу, чтобы, между нами, больше не было этой тени — «а вдруг мама потребует». Хочу, чтобы ты знал: я здесь не потому, что боюсь остаться одна. А потому что выбираю тебя каждый день заново. И если ты когда-нибудь снова начнёшь выбирать между нами — я уйду. Без возврата.
Он смотрел на неё, не отрываясь.
– Ты хочешь развестись… чтобы остаться?
– Да. Странно звучит. Но именно так.
Сергей долго молчал. Потом медленно кивнул.
– Хорошо. Если тебе так будет спокойнее — подавай. Я подпишу всё, что нужно.
Алина улыбнулась — впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему.
– Тогда давай начнём с чистого листа. Без мамы. Без завещаний. Без «а что если». Только мы.
Он протянул руку через стол. Она вложила свою ладонь в его.
– Только мы.
Прошёл год.
Они развелись тихо, без скандалов, через мировой суд. Потом снова поженились — уже в загсе, вдвоём, без гостей, без цветов, без белого платья. Просто расписались и пошли есть мороженое в ближайшем кафе. Алина смеялась, когда он мазнул ей нос кремом. Сергей смотрел на неё и думал, что никогда не видел ничего красивее.
Мать звонила ещё несколько раз — сначала требовательно, потом плаксиво, потом молча бросала трубку. Потом перестала звонить совсем.
Через полтора года пришло письмо — обычный почтовый конверт, без обратного адреса. Внутри — короткая записка:
«Я продала дом. Купила квартиру в вашем районе. Не для того, чтобы быть ближе. Для того, чтобы жить своей жизнью. Не звони. Не приезжай. Когда-нибудь, может быть, сама позвоню. Мама».
Сергей прочитал вслух. Алина слушала, положив голову ему на плечо.
– Ну что ж, – сказала она тихо. – Похоже, урок усвоен.
Он сложил письмо, убрал в ящик.
– Похоже.
Они вышли на балкон. Снег опять шёл — такой же крупный, как год назад. Только теперь он не казался холодным. Казался просто красивым.
Алина взяла его за руку.
– Знаешь… я рада, что всё так закончилось.
– Я тоже.
Они стояли, глядя, как снег покрывает город белым одеялом. И впервые за долгое время в этой тишине не было ни страха, ни ожидания подвоха. Только они вдвоём. И их дом. И их будущее — без чужих теней.
Рекомендуем: