— Ты охренела, Алён? — Дмитрий даже шапку не снял, встал в прихожей, как контролёр на турникете. — Мама теперь звонит и говорит, что ты её унизила.
— Унижала? — Алёна стянула перчатки, швырнула их на тумбочку. — Я, Дим, всего лишь попросила твою маму не лазить в мой холодильник, как будто он общий.
— “Мой холодильник, мой дом”… — он хмыкнул. — Слушай, ты вообще слышишь себя?
— А ты слышишь меня? — Алёна развернулась к нему, пальто не расстёгивая, будто сейчас снова выйдет в этот январский мокрый снег. — Ты привёл в квартиру людей, которые считают, что если ты здесь спишь, то они тут могут жить.
— Да никто не живёт! — он поднял руки, как будто отбивается от мух. — Мама пришла на час. Светка с детьми — тоже на час. Не драматизируй.
— “На час”… — Алёна коротко рассмеялась. — Я вчера пришла с работы в девять, а твоя Светка сидела на кухне, в моём халате, и говорила твоему сыну… вернее, твоему племяннику: “Открывай, там колбаса”.
— Она взяла халат, потому что у неё ребёнок компотом облился.
— У неё всегда кто-то чем-то обливается, Дим. И всегда почему-то в моём доме.
Дмитрий наконец снял куртку, прошёл на кухню, открыл шкафчик, достал кружку.
— Ты можешь хотя бы нормально разговаривать? Без этих… уколов.
— Нормально? — Алёна пошла за ним, и в кухне сразу стало тесно от их голосов. — Нормально — это когда я прихожу домой, и тут не чужая тусовка, а тишина. Нормально — это когда я не считаю чужие кружки в мойке. Нормально — это когда мои продукты не исчезают, как зарплата в день платежей за ипотеку.
— Ипотека у тебя — как икона, — Дмитрий сделал глоток воды. — Ты ею всех бьёшь по голове.
— Потому что я её плачу, а не читаю про неё в чате “Семейные радости”.
Он тяжело выдохнул.
— Ладно. Окей. Давай так: я с ними поговорю.
— Ты уже “говорил”, — Алёна кивнула на холодильник. — После твоих разговоров они стали приходить чаще. Потому что ты им не говоришь, ты им мямлишь.
— Не мямлю! Просто ты… ты резкая.
— Я не резкая, Дим. Я устала. — Алёна прислонилась к столешнице. — В январе так особенно весело: платежи, коммуналка, на работе аврал, ноги мокрые, лифт опять сломали. И я прихожу — а тут цирк. И в центре — твоя мама с выражением лица “где тут у вас нормальная еда”.
— Мама привыкла…
— Мама привыкла, что у неё дома — командный пункт. А это — мой дом.
В этот момент в дверь позвонили. Два раза, коротко, нагло. Как будто не звонок, а сигнал: “Открывай, свои пришли”.
Алёна посмотрела на Дмитрия.
— Только не говори, что это “на час”.
— Я не знаю, кто это, — он отвёл глаза, и этим всё сказал.
Алёна пошла к двери. На пороге — Галина Ивановна, в серой шубе, с пакетом из “Пятёрочки”, и Светлана — в пуховике, красная от мороза, с двумя детьми, которые уже шарили глазами по прихожей, как по магазину.
— Ну наконец-то! — Галина Ивановна протиснулась внутрь, не дожидаясь приглашения. — Мы замёрзли. Димочка, ты чего так долго?
— Мам… — Дмитрий вышел в коридор, голос у него стал сразу мягче. — Мы вообще-то…
— Да ладно, — Светлана подтолкнула детей. — Раздевайтесь, быстро. У тёти Алёны тепло. И просторно. — И так сказала “просторно”, будто это её заслуга.
Алёна закрыла дверь и не двинулась с места.
— Мы сегодня без предупреждения, — Галина Ивановна уже снимала сапоги. — Но это же ничего? Мы ж не в гостиницу пришли. Мы ж свои.
— Галина Ивановна, — Алёна сказала тихо, чтобы не сорваться. — А вы помните, что я просила?
— Ой, начинается… — Светлана закатила глаза. — Алён, не заводись. У нас дети, им перекусить надо. Я их после секции забрала, автобус сто лет ждали, они голодные.
— Перекусить — это яблоко, Свет, — Алёна кивнула на пакет в руках золовки. — Ты пакет принесла? Принесла. Вот и корми.
— Там творожки, — Светлана фыркнула. — Но им надо нормальное. У тебя же всегда было.
— Было. Пока вы не сделали так, что у меня “всегда было” — для вас.
Дмитрий быстро вмешался:
— Алён, давай без этого при детях.
— А без чего? — Алёна повернулась к нему. — Без правды? Или без того, что твоя сестра считает мой холодильник общественным?
Галина Ивановна подняла подбородок.
— Алёна, ты странная женщина. Вот честно. Вышла замуж — так будь добра. Семья — это когда всё общее.
— Моя ипотека тоже общая? — Алёна улыбнулась, но в улыбке не было ничего доброго. — Или общая только еда и квартира?
— Не язви, — отрезала свекровь. — Димочка, скажи ей.
Дмитрий молчал секунду — и Алёна поймала этот знакомый момент, когда он выбирает, где проще. Проще было выбрать маму.
— Алён, ну правда… — начал он. — Они же ненадолго.
— “Ненадолго” — это сколько? — Алёна шагнула ближе. — Пока у меня продукты не закончатся? Пока дети не уснут? Пока Света не решит переночевать?
— Не драматизируй, — Светлана уже тащила детей на кухню. — Пошли, руки мыть. Тёть Алён, у тебя есть что-нибудь… ну… быстрое?
Алёна резко подняла ладонь.
— Стоп. На кухню — не надо.
Дети остановились, Светлана тоже. Неловкая пауза стала такой плотной, что даже батарея будто перестала щёлкать.
— Ты что, серьёзно? — Светлана прищурилась. — Детей не пустишь?
— Детей пущу, если их мать научится спрашивать, — Алёна не повышала голос, но слова резали. — Я не против детей. Я против взрослых, которые заходят сюда как в супермаркет.
Галина Ивановна резко поставила пакет на тумбочку.
— Слушай сюда, Алёна. Ты слишком много о себе думаешь. Димочка тут живёт. Значит, это и его дом. А его семья — это и твоя семья. И нечего строить из себя хозяйку жизни.
— Я и есть хозяйка этой квартиры, — Алёна посмотрела прямо. — По документам. И по тому, кто за неё платит.
— Ну да, — протянула Светлана. — Документы… Деньги… Ты у нас вся такая самостоятельная. А по факту — мужик твой тут. И мы будем приходить. Хоть каждый день.
Алёна кивнула. Как будто согласилась. Потом подошла к двери, распахнула её настежь. Холодный воздух из подъезда ударил в спину.
— Тогда слушайте внимательно. Сегодня — последний раз. Сейчас вы разворачиваетесь и выходите. Все.
— Ты с ума сошла?! — Светлана дёрнулась вперёд. — Дим!
Дмитрий стоял в коридоре, белый, как стена.
— Алён… — он попытался улыбнуться. — Не надо устраивать…
— Не “устраивать”? — Алёна повернулась к нему. — А что вы тут делаете каждый раз — это не “устраивать”? Ты меня в собственном доме каждый раз ставишь в положение: либо молчи, либо ты враг.
Галина Ивановна шагнула ближе.
— Ты нас выгоняешь? Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю, — Алёна показала рукой на открытый проём двери. — Выход.
— Дети! — Светлана схватила младшего за капюшон. — Ты видишь? Она детей выставляет!
— Я выставляю вас, — отрезала Алёна. — И если через минуту вы не пойдёте сами, я вызову участкового. И да, я скажу, что вы ломитесь без приглашения.
Галина Ивановна вскинулась, но неожиданно Дмитрий сделал шаг к матери.
— Мам… давай… — сказал он глухо. — Пойдём. Пожалуйста.
— Что?! — Галина Ивановна уставилась на него так, будто он признался в предательстве. — Ты её поддерживаешь?
— Я… — Дмитрий замялся. — Просто… сейчас не время.
— Всегда не время, — Алёна тихо сказала ему. — У тебя всегда так.
Светлана зашипела, собирая детей.
— Ладно. Хорошо. Ты ещё пожалеешь. — Она ткнула пальцем в Алёну. — Мы тебя так просто не оставим.
Галина Ивановна вышла последней. На пороге она обернулась.
— Знай: ты сама всё разрушила. И не думай, что Димочка будет терпеть твои выкрутасы.
Дверь закрылась. Тишина накрыла квартиру. Даже холодильник загудел как-то осторожно.
Дмитрий постоял, потом развернулся к Алёне.
— Ты довольна? — спросил он тихо.
— Я устала бояться собственного дома, — ответила она. — А ты? Ты доволен тем, как живёшь? Между мной и мамой?
— Ты ставишь меня перед выбором, — он сжал кулаки. — Это нечестно.
— Нечестно — когда меня делают бесплатной столовой, — Алёна подняла брови. — А выбор у тебя каждый день. Ты просто выбираешь молчание.
Он молчал. Потом резко схватил куртку.
— Я переночую у мамы. Чтобы ты успокоилась.
— Конечно, — Алёна кивнула. — Туда, где не надо быть мужем.
Дверь хлопнула. Алёна села на табуретку, сняла наконец пальто, посмотрела на свои мокрые ботинки.
— Ну вот и январь, — сказала вслух. — С новым годом, Алёна Сергеевна.
Прошла неделя. Снег то сыпал, то превращался в грязную кашу. На работе — отчёты, дома — тишина. Дмитрий не возвращался. Писал сухо: “занят”, “позже”, “не начинай”.
А в пятницу вечером он позвонил. Голос был ровный, будто читает инструкцию.
— Нам надо встретиться. Будет нотариус.
— Нотариус? — Алёна даже не сразу поняла. — Ты что, решил развод оформлять через нотариуса?
— Не смешно. Мама… она оформила бумагу. Там… короче, ты в ней фигурируешь.
— Я? — Алёна почувствовала, как внутри поднимается холод. — В какой бумаге, Дим?
— В завещании, — сказал он и замолчал, как будто сам испугался слова.
— Подожди. Твоя мама меня терпеть не может. И вдруг завещание. Ты что-то путаешь.
— Ничего я не путаю. Приедем завтра. В десять. И не устраивай сцен.
— А то что? — Алёна усмехнулась. — Ты мне запретишь устраивать сцены у меня дома?
Он повесил трубку.
В субботу утром — серое небо, в окне снег с дождём, дворники на парковке скребут лёд. Ровно в десять — звонок. Алёна открыла. На пороге стояла женщина в строгом пальто, с папкой, и рядом Дмитрий — мрачный, небритый, как после бессонных ночей. Чуть позади маячила Галина Ивановна, притихшая, но с глазами победителя.
— Доброе утро, — сухо сказала женщина. — Я нотариус. Пройдёмте.
Алёна отступила, пропуская их на кухню. Дмитрий сел так, будто пришёл на допрос. Галина Ивановна стояла, не снимая шубы.
Нотариус разложила листы.
— Внесены изменения в завещательное распоряжение, — сказала она спокойно. — Согласно документу, квартира Галины Ивановны распределяется между сыном Дмитрием… и гражданкой Алёной Сергеевной.
Алёна моргнула.
— Что?
— Половина — Дмитрию, половина — вам, — повторила нотариус, будто речь о пачке бумаги.
Алёна медленно повернулась к свекрови.
— Это вы сейчас так шутите?
— Я не шучу, — Галина Ивановна произнесла с удовольствием. — Я всё продумала.
— Зачем? — Алёна не узнавала свой голос: он был слишком спокойный. — Чтобы потом всем рассказывать, что я охочусь за вашей квартирой?
— А разве нет? — свекровь чуть наклонила голову. — Ты выгнала нас, а потом — бац — и ты уже “наследница”. Красиво.
Дмитрий ударил ладонью по столу.
— Алёна, скажи честно: ты с ней говорила? Ты уговаривала? Ты… ты же умеешь…
— Ты сейчас серьёзно? — Алёна поднялась. — Ты реально думаешь, что я бегала к твоей маме просить половину? У меня есть своё жильё, Дим. Я не лезу в ваше.
— Тогда почему ты там?! — он ткнул пальцем в бумаги.
Алёна посмотрела на нотариуса.
— Можно копию?
— По установленной процедуре… — начала нотариус.
— Да не надо “процедуры”, — Алёна улыбнулась уголком рта. — Я просто хочу понять, как меня сюда вписали.
Галина Ивановна вдруг шагнула ближе.
— А ты думала, что всё будет, как ты хочешь? Ты думала, что выгонишь нас — и всё, победила? Нет, дорогая. Теперь ты будешь отмываться. И перед Димочкой, и перед людьми.
— Перед какими людьми? — Алёна подняла брови. — Перед вашей Светланой, которая неделю назад грозилась мне “устроить”?
Дмитрий стиснул зубы.
— Мама не стала бы делать так просто. Значит, было давление.
Алёна опёрлась руками о стол.
— Дим. Ты сейчас выбираешь версию, где я — мошенница, потому что так тебе проще. Потому что тогда не ты виноват, что не умеешь держать свою семью в руках, а я — злодейка. Удобно.
— Хватит, — Дмитрий отвернулся. — Я хочу разобраться.
— Отлично, — Алёна кивнула. — Тогда мы сейчас же делаем экспертизу подписи. И ещё: я хочу увидеть, кто был свидетелем. И когда это подписывали.
Нотариус слегка напряглась.
— Всё оформлено корректно.
— Я не спрашивала “корректно”, — Алёна посмотрела ей в глаза. — Я спросила “когда” и “кто”.
Галина Ивановна усмехнулась.
— Ой, смотри-ка, какая деловая. Уже в юристы подалась.
Алёна выдохнула, медленно, как перед прыжком.
— Ладно. Раз вы пришли делать из меня воровку, тогда слушайте дальше. — Она повернулась к Дмитрию. — Дим, ты мне больше никто, если ты сейчас продолжаешь играть в эту чушь. И да: в мою квартиру твоя мама больше не зайдёт без приглашения. Никогда.
Галина Ивановна резко подняла голос:
— Ты слышишь, Димочка? Она опять своё! Она тебя от семьи отрывает!
И в этот момент зазвонил телефон Алёны. Сообщение. От Светланы. Коротко: “Мы уже едем. Будем говорить по-настоящему”.
Алёна посмотрела на экран, потом подняла глаза на всех троих.
— Ну всё, — сказала она тихо. — Сейчас начнётся.
И как по заказу — в дверь снова позвонили. Уже не коротко. Долго. Требовательно.
Алёна пошла открывать, и сердце стучало ровно, холодно: она вдруг поняла, что её не просто проверяют — её выдавливают.
— Открывай, мы знаем, что ты дома! — голос Светланы был такой, будто она не в гости, а на разборку во двор пришла.
Алёна распахнула дверь. Светлана влетела первой, за ней — тётка Ольга, а следом — какой-то мужик в шапке, незнакомый, с пакетом документов и видом “я тут по делу”.
— Во, — Светлана ткнула пальцем в кухню. — Они уже здесь. Отлично. Сейчас всех соберём и разом решим.
— Свет, — Алёна встала в дверях так, что пройти можно было только боком. — Мужик кто?
— Это Серёга, — отмахнулась Светлана. — Он у нас в управляйке. Он объяснит, как тебя можно… ну… аккуратно приземлить.
— В управляйке? — Алёна усмехнулась. — Ты что, реально привела ко мне домой постороннего мужика “приземлять” меня?
Тётка Ольга всплеснула руками.
— Алёна, ну не ори. Мы по-хорошему. Ты сама довела. Ты ж понимаешь, что мама пожилая, она могла подписать не то. А ты — хитрая. Вон как всё повернула.
— Я ничего не “поворачивала”, — Алёна кивнула на кухню. — У меня нотариус сидит. И ваш брат сидит. И ваша мама стоит, как памятник обиде.
Светлана протиснулась, всё-таки прошла.
— Ой, нотариус! — она театрально подняла брови. — Смотри-ка, какие порядочные стали. А вчера ты маму выгоняла, позавчера ты нас унижала, а сегодня — “процедура”.
Дмитрий поднял голову.
— Света, хватит.
— Ты молчи, — отрезала сестра. — Ты вообще как тряпка. Тебя женушка вертит, а ты “хватит”.
Алёна повернулась к Дмитрию.
— Слышишь?
Он отвёл глаза. И этим снова всё сказал.
Светлана хлопнула ладонью по столу.
— Значит так. Завещание — это разводка. Мама тебе сделала ловушку. Чтобы посмотреть, кто ты такая. А ты схватилась.
— Мама мне сделала ловушку? — Алёна медленно, почти ласково повторила. — А я, значит, должна что? Встать на колени и сказать: “Не надо мне половины”? Так я и говорю: не надо. Я не просила. И мне это не нужно.
— Тогда подпиши отказ, — Светлана кивнула Серёге. — Он принёс бумагу. Сейчас подпишешь — и всё. И мы забыли.
Нотариус подняла взгляд.
— Я не удостоверяю документы, составленные неизвестным образом…
— Да ладно вам, — Светлана махнула рукой. — Тут всё просто. Отказ — и точка.
Алёна посмотрела на Серёгу. Тот полез в пакет, достал лист.
— Вот, — протянул. — Тут всё стандартно.
Алёна взяла лист, пробежала глазами. И внутри у неё щёлкнуло: не “отказ”, а что-то совсем другое. Там были слова про согласие на временную регистрацию, про передачу ключей, про “совместное пользование” — много мелкой юридической гадости, которая в итоге делала её квартиру проходным двором уже на бумаге.
Алёна подняла голову.
— Свет, ты меня за дуру держишь?
— Подписывай, — Светлана сжала губы. — Не умничай.
— Это не отказ от наследства, — Алёна постучала ногтем по строке. — Это попытка оформить вам вход сюда официально. Чтобы потом вы тут прописались всем табором.
— Ты не докажешь, — Светлана усмехнулась. — Бумага нормальная.
— Докажу, — Алёна спокойно достала телефон. — Сейчас позвоню юристу. И участковому заодно. Потому что у меня в квартире посторонний мужик, которого я не приглашала, и родственники мужа, которые пытаются заставить меня подписать бумагу.
Галина Ивановна резко взвизгнула:
— Димочка! Ты слышишь?! Она опять угрожает! Она нас сажать собралась!
Дмитрий вскочил.
— Алёна, не надо полицию.
— А что надо? — Алёна посмотрела на него, и голос стал ниже. — Мне надо, чтобы ты один раз в жизни сделал не “лишь бы тихо”, а по-человечески. Скажи им: “Уходите”.
Он замялся.
— Мама… Света… может… правда… не сейчас…
Светлана взорвалась:
— Ой, не сейчас! Да ты никогда! Ты вообще мужик или кто? Тебя она держит за яйца, а ты мямлишь!
Алёна повернулась к Светлане.
— Слушай сюда. Я сейчас не про наследство. Не про твою маму. И даже не про Дмитрия. Я про мой дом. Ты сюда приходила, ела, брала вещи, устраивала балаган. Я терпела. Всё. Закончилось.
Светлана подошла ближе, почти впритык.
— Ты думаешь, ты тут королева? Ты никто. Ты просто удачно взяла ипотеку, и всё. А у нас дети. Нам надо.
— “Нам надо” — это твоя религия, — Алёна не отступила. — Тебе всегда “надо”, а мне всегда “потерпи”.
Тётка Ольга попыталась вклиниться:
— Алёна, ну чего ты упёрлась? Подпиши и живи спокойно. Мы ж не враги. Мы просто хотим, чтобы по справедливости.
— По справедливости? — Алёна посмотрела на тётку, и в глазах стало темно. — По справедливости — это когда взрослые люди не лезут в чужую квартиру и не учат хозяйку, как ей жить. По справедливости — это когда муж защищает жену, а не прячется.
Нотариус встала, начала собирать бумаги.
— Я фиксирую, что присутствуют лица, не относящиеся к процедуре, и оказывают давление. При необходимости…
— Да не надо фиксировать! — Галина Ивановна ударила ладонью по столу. — Это семейное! Без вас разберёмся!
Алёна резко повернулась к свекрови.
— Вот! Вот оно! “Семейное”. Когда вам удобно — “семейное”. Когда вы в мою квартиру лезете — “семейное”. Когда меня в грязь — тоже “семейное”. А когда я говорю “стоп” — я сразу враг.
Галина Ивановна прищурилась.
— Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, ты тут одна самая умная? Да я тебя… я тебя…
— Что? — Алёна подошла ближе. — Что вы меня? Вы меня уже сделали “охотницей за квартирой”. Вы меня уже выставили перед мужем, как будто я воровка. Дальше что?
Дмитрий вдруг сказал тихо:
— Мам… это ты придумала? Завещание… чтобы Алёну выставить?
Галина Ивановна замолчала. И эта пауза сказала больше, чем любой крик.
Светлана резко обернулась к матери.
— Мам, ты чего? Ты же говорила, всё будет по плану.
Алёна медленно повернула голову.
— “По плану”.
Серёга кашлянул, будто ему стало неудобно, и попытался забрать бумагу обратно.
— Ладно, я пойду, — пробормотал он. — Я вообще не при делах.
— Стоять, — Алёна подняла телефон. — Ты уже при делах. Ты принёс сюда бумагу с мутными пунктами. Я сейчас сфоткаю и отправлю юристу. И да, я вызову полицию. Не потому что я “угрожаю”, а потому что вы меня зажали в собственной кухне.
Дмитрий шагнул к двери.
— Я… я выведу их.
— Поздно, — Алёна покачала головой. — Ты уже столько раз “выводил” меня из себя, что сейчас я сама.
Она набрала номер. Не демонстративно, без театра. Просто — как человек, который наконец перестал надеяться на чужую совесть.
Светлана побледнела.
— Ты реально стуканёшь?
— Я реально защищу себя, — спокойно сказала Алёна. — И знаешь, что смешно? Если бы вы просто пришли и сказали: “Алён, нам тяжело, помоги”, — я бы помогла. Но вы пришли с бумажками и угрозами. Так не разговаривают.
Галина Ивановна вдруг резко села на стул, будто силы кончились.
— Димочка… — голос у неё стал тоньше. — Скажи ей… скажи…
Дмитрий стоял посреди кухни, как между двумя стенами. Потом медленно выдохнул — и впервые за всё время посмотрел на Алёну прямо.
— Алён… — сказал он глухо. — Прости.
Светлана взвизгнула:
— Ты что, серьёзно?! Ты сейчас её выберешь?!
— Я сейчас выбираю правду, — Дмитрий сказал тихо, но так, что даже тётка Ольга замолчала. — Мама… ты это устроила. Света… ты привела какого-то мужика с бумажкой. Вы… вы реально думали, что она подпишет?
Галина Ивановна вскочила.
— Я хотела как лучше! Я хотела проверить! Ты же слепой! Ты же не видишь, какая она!
— Я вижу, — Дмитрий повернулся к ней. — Я вижу, что она одна тянет дом. А ты тянешь меня назад.
Алёна на секунду закрыла глаза. Ей не стало радостно. Ей стало пусто, потому что это “прости” прозвучало слишком поздно, как извинение после похорон.
В дверь постучали. Не звонок — именно стук. Спокойный, рабочий. Через минуту в прихожей уже стоял участковый — высокий, усталый, с мокрыми от снега ботинками.
— Здравствуйте. Поступил вызов, — сказал он, оглядел всех. — Кто вызывал?
Алёна подняла руку.
— Я. Это моя квартира. Эти люди пришли без приглашения и пытались заставить меня подписать документы.
Светлана сразу начала:
— Да она врёт! Это семейное! Мы родственники!
— Родственники — не значит можно, — участковый посмотрел на неё спокойно. — Документы на квартиру у кого?
Алёна достала папку — она давно держала её в ящике, потому что в этой семье всё надо было подтверждать бумажкой.
— Вот.
Участковый кивнул.
— Тогда просьба всем, кроме собственника, покинуть помещение. Добровольно.
Галина Ивановна резко подняла подбородок.
— Я мать!
— Мать — это не пропуск, — участковый не повысил голос. — Выходите.
Светлана заплакала от злости, не от горя.
— Ну конечно! Она нас выкидывает! А ты, Дима, стоишь! Ты ничтожество!
Дмитрий подошёл к двери, открыл её.
— Света, — сказал он устало. — Уходи.
Светлана схватила детей, тётка Ольга зашаркала следом. Серёга исчез первым, как тень.
Галина Ивановна задержалась в прихожей, повернулась к Алёне.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипела она. — Ты думаешь, тебе станет легче?
Алёна посмотрела спокойно.
— Мне уже легче. Потому что вы наконец вышли.
Дверь закрылась. Участковый коротко уточнил данные, записал, кивнул Алёне и ушёл, оставив после себя запах мокрого подъезда и какую-то неожиданную, почти физическую тишину.
Дмитрий стоял посреди кухни. Без куртки, без опоры, без своей привычной “маминой правоты”.
— Я… правда… не знал, что они так, — сказал он тихо. — Я думал, это всё… ну… эмоции.
— Дим, — Алёна устало села. — Ты всегда “думал”. А я всегда “терпела”. И знаешь что? Я больше не хочу так жить.
— Ты… ты развод? — он сглотнул.
— Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказала Алёна ровно. — Не “переночевал у мамы”. Не “подумал”. А ушёл. Совсем.
Он побледнел.
— Из-за этого?
— Не из-за “этого”, — Алёна кивнула в сторону двери, куда только что вышла его родня. — Из-за всего. Из-за того, что ты меня не защищал. Из-за того, что ты позволял им. Из-за того, что когда в твоей голове нужно было выбрать — ты выбирал, где проще.
Он сел напротив, как школьник перед директором.
— Я могу исправить.
— Поздно, — Алёна сказала тихо. — Исправлять надо было, когда твоя мама первый раз открыла мой холодильник и сказала: “А где нормальная еда?” Исправлять надо было, когда Света надела мой халат. Исправлять надо было, когда ты смотрел на меня и говорил: “Тебе что, жалко?”
Дмитрий молчал, потом вдруг заговорил быстро, будто прорвало:
— Мама давила. Она всю жизнь давила. Я привык. Я думал, так у всех. Я думал, жена должна… ну… мирить. Сглаживать. Чтобы не было скандалов.
— Чтобы не было скандалов, — повторила Алёна. — А в итоге скандал стал моей жизнью.
Он поднял глаза.
— Что мне делать?
Алёна встала, пошла в комнату, вернулась с его сумкой. Она уже собрала её ночью, после сообщения Светланы. Не потому что была “жестокая”, а потому что наконец стала взрослой в этой истории.
— Вот, — Алёна поставила сумку у двери. — Забирай.
Дмитрий смотрел на сумку долго, потом поднялся.
— А завещание? — спросил он хрипло. — Там же… тебя вписали.
— Я откажусь, — сказала Алёна. — Официально, правильно, у нотариуса. Мне не нужны их игры. Мне нужна тишина.
— А если мама… — он запнулся.
— Пусть живёт, — Алёна пожала плечами. — Долго. Ей же нравится жить войной.
Дмитрий взял сумку, подошёл к двери, остановился.
— Ты меня вообще любила?
Алёна посмотрела на него честно.
— Любила. Пока не поняла, что я люблю мужчину, которого нет. А есть мальчик, который всё время прячется.
Он кивнул, как будто получил приговор, и вышел. Дверь закрылась мягко — без хлопка. И это было даже страшнее: будто он наконец понял, что громкость тут уже не работает.
Алёна вернулась на кухню. Села. Посмотрела на стол — на бумаги нотариуса, на чужой лист с мутными пунктами, на свой телефон.
Потом встала, открыла окно на минуту. С улицы пахнуло мокрым снегом, выхлопами и чьими-то чужими жареными котлетами из соседней квартиры — обычная жизнь, в которой никому нет дела до твоей драмы, кроме тебя самой.
Алёна закрыла окно, налила себе воды и сказала вслух, тихо:
— Всё. Хватит.
И впервые за долгое время это было не “я потерплю”, не “как-нибудь”, не “лишь бы тихо”. Это было — всё. Конец игры. Конец чужих ключей. Конец “мы же семья” как дубинки.
Конец.