— Нинка, не бросай трубку, Христом богом прошу, я ж подохну под забором, тебе совести хватит с этим жить потом? Ну послушай ты, не чужие ведь люди, пятнадцать лет одну пайку делили!
Голос в трубке дребезжал, срывался на визг и давил на самое больное — на жалость. Нина замерла с половником в руке, глядя, как оседает пена в кастрюле с супом. Она узнала бы эти интонации из тысячи: смесь наглости, детской обиды и вселенской скорби. Антон. Бывший муж, с которым они не виделись года три, не меньше. После развода он гордо ушёл в туман, оставив ей квартиру (которая и так была её наследством от бабушки).
— Что стряслось, Антон? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо. Но сердце предательски ёкнуло. Не от любви, нет. От какой-то бабьей, глупой тревоги за непутёвого.
— Сократили, Нин. Подчистую вымели, как мусор. Сказали: «Дорогу молодым», а меня, старого пса, — за ворота. — Антон шмыгнул носом, и Нина почти увидела, как он вытирает этот нос рукавом засаленной куртки. — Но я не сдамся, слышишь? Я на курсы записался. Переквалификация! Охранник высшей категории, лицензия на оружие, все дела. Серьёзная тема. Только вот… деньги за обучение внёс, последние копейки выгреб, а хозяйка квартиры, стерва крашеная, выставила. Сказала, плати или катись.
Нина вздохнула, прижав трубку плечом к уху.
— И чего ты от меня хочешь? Денег нет, сразу говорю. Сама зубы лечу, каждая тысяча на счету.
— Да не нужны мне твои деньги! — оскорбился Антон, но тут же сбавил тон. — Угол мне нужен. На две недели всего. Нин, ну правда, не на вокзале же мне к экзаменам готовиться? Там шпана, грязь, а мне учить надо, билеты, нормативы… Я тихонько, как мышь под веником. Сдам экзамен, получу корочку — меня сразу в элитный ЧОП берут, там зарплата — во! Сразу съеду, ещё и проставлюсь тебе за доброту. Ну?
Она смотрела на булькающий суп. В квартире было тепло, уютно и одиноко. Сын давно жил своей семьёй в другом городе, кот умер год назад. Пустая комната стояла закрытой. «Две недели, — подумала Нина. — Человек ведь старается, учится. В пятьдесят с хвостиком жизнь менять не каждый решится. Может, и правда за ум взялся? Не звери же мы».
— Ладно, — сказала она, и это слово прозвучало как приговор её спокойствию. — Приезжай. Но только на две недели, Антон. И спать будешь на раскладном кресле.
Он явился через час. Постаревший, с одутловатым лицом и клетчатой китайской сумкой, у которой была оторвана одна ручка. Нина, глядя на его виноватую улыбку, почувствовала укол совести за свою брезгливость. Накормила, постелила чистое бельё. Антон ел жадно, чавкал, ронял крошки на пол, а она сидела напротив и думала: «Ничего, потерплю. Помогать надо».
Первые два дня Антон действительно вёл себя тише воды. Сидел в углу, обложившись какими-то старыми газетами и блокнотом, и что-то бормотал. Нина ходила на цыпочках, боясь сбить «студента» с мысли. Но уже к среде атмосфера в квартире начала неуловимо меняться. Словно старые обои начали проступать сквозь новые.
Вечером Нина пришла с работы, уставшая, мечтая только о чашке чая и любимом сериале. В зале работал телевизор. На полную громкость. Шло какое-то политическое ток-шоу, где лысые мужики орали друг на друга. Антон лежал на разложенном кресле поверх покрывала, в майке и трениках, закинув ногу на ногу.
— Антон, сделай потише, голова раскалывается, — попросила она, снимая туфли.
Он даже не повернул головы.
— Погоди, Нин, тут важное говорят. Про геополитику. Тебе бы тоже послушать, а то живёшь в своём мирке, ничего не знаешь.
Нина опешила.
— У тебя же экзамены? Ты учить должен.
— Так я учу! — Антон лениво махнул рукой в сторону стола, где валялся открытый кроссворд. — У меня перерыв. Мозгам отдых нужен, это тебе любой врач скажет. И вообще, Нин, что ты придираешься? Я же не лезу в твои дела. Кстати, ты чего в этом плаще ходишь до сих пор? Он тебя полнит. Выглядишь как тётка с рынка. Купила бы что-то приталенное, всё-таки женщина.
Внутри у Нины поднялась горячая волна возмущения. Она хотела сказать, что на этот плащ она заработала сама, в отличие от некоторых, кто штаны просиживает. Но сдержалась. «Ладно, — подумала она. — У мужика стресс, возраст, неудачи. Срывается. Потерплю ещё десять дней».
На кухне её ждал новый сюрприз. В раковине гора грязной посуды, хотя с утра было чисто. А в кастрюле с гуляшом, который она готовила на два дня, сиротливо плавала одна ложка подливы. Мяса не было.
— Антон! — крикнула она из кухни. — Ты что, всё съел? Там же килограмм говядины был!
Он появился в дверях, почёсывая живот, и посмотрел на неё с искренним недоумением.
— Нин, ну ты даёшь. Я же мужик, мне энергия нужна. Умственный труд, знаешь, сколько калорий сжигает? Больше, чем лопатой махать! И потом... жестковато мясо-то. Ты, наверное, пожалела денег на вырезку, взяла что подешевле? Раньше ты лучше готовила, это я точно помню. Расслабилась без мужика в доме.
Нина молча смотрела на него. Ей хотелось надеть ему эту кастрюлю на голову. Вместо этого она отвернулась к окну и стала яростно мыть тарелку.
— Завтра сам себе готовишь, — бросила она через плечо. — У меня денег на твои аппетиты не напасешься.
— Ой, ну началось! — Антон закатил глаза. — Попрекнула куском хлеба. Вот они, современные женщины. Ладно, сварю себе пельменей, не гордый. Кстати, займи тысячу до стипендии? Там методичку надо купить, без неё к зачёту не допустят.
Она дала. Сама не поняла почему. Наверное, просто чтобы он ушёл из кухни и перестал дышать ей в затылок.
Следующие дни превратились в кошмар. Антон виртуозно сочетал роль несчастного приживала и требовательного барина. Когда Нина просила его вынести мусор или сходить за хлебом, он тут же хватался за поясницу.
— Ох, Нинка, радикулит проклятый скрутил! Сижу за учебниками, спина колом стоит. Не могу пошевелиться, ты уж сама как-нибудь. Женщине движение полезно.
Зато когда нужно было поесть, спина чудесным образом проходила. Он критиковал всё: шампунь в ванной («перхоть от него, купи нормальный»), её подруг, которые звонили по телефону («трещотки пустоголовые, мешают сосредоточиться»), даже коврик в прихожей.
Но самое странное начиналось вечером. Часов в семь, когда Нина только собиралась отдохнуть, Антон вдруг начинал бурную деятельность. Он занимал ванную на час, выливал на себя половину флакона её геля для душа, а потом долго брился, насвистывая весёлый мотивчик.
— Ты куда на ночь глядя? — спросила Нина, увидев, как он тщательно наглаживает свою единственную приличную рубашку. Старый утюг шипел, выпуская пар, а Антон крутился перед зеркалом, втягивая живот.
— Консультация, — важно ответил он, поправляя воротничок. — Предэкзаменационная. Группа собирается, инструктор будет, вопросы сложные разбирать будем. Надо быть в форме. Встречают-то по одёжке.
— В восемь вечера?
— Ну, люди работают, Нин. Это курсы для взрослых, а не детский сад. Понимать надо.
Он ушёл, оставив в коридоре густой шлейф своего одеколона «Шипр», смешанного с запахом её геля «Ванильная орхидея». Вернулся он за полночь. Нина не спала, лежала в темноте и слушала, как он пытается тихо открыть замок. Ключ не попадал в скважину. Когда он наконец зашёл, от «студента» пахло вовсе не знаниями. От него разило шампанским, шоколадом и какими-то резкими женскими духами, сладкими до тошноты.
— Успешно поконсультировался? — спросила Нина, выйдя в коридор и включив свет.
Антон щурился, глупо улыбаясь. Лицо у него было красное, довольное.
— Отлично, Нинуля! Просто блеск. Налаживал контакты с будущим руководством. Это называется... как его... нетворкинг! Во! Без связей сейчас никуда. Пришлось проставиться, уважить коллектив.
— Ага, — кивнула Нина, глядя на пятно от помады на его воротничке. — Коллектив, смотрю, женский был.
— Ты чего выдумываешь? — он картинно возмутился, но глаза бегали. — Это инструкторша! Строгая баба, жуть. Но я к ней подход нашёл. Всё ради работы, Нин, всё ради будущего.
Она не стала скандалить. Просто ушла в комнату и закрыла дверь. Внутри росла холодная, твёрдая уверенность, что это «будущее» не имеет к ней никакого отношения. Но привычка доверять людям, даже таким, как Антон, мешала выставить его сию минуту. «Может, и правда инструктор? — думала она, засыпая. — Бывают же женщины-охранники. Ну, выпил человек, расслабился. Осталось три дня. Потерплю».
Развязка наступила в субботу. У Нины разболелась голова, и она решила прогуляться до аптеки, а заодно зайти на рынок за творогом. День был тёплый, солнечный, настоящий подарок осени. Она шла через сквер, шурша листвой, и думала о том, как хорошо будет, когда Антон съедет. Купит новый плед, проветрит квартиру...
Голос она услышала раньше, чем увидела говорившего.
— ...да, хоромы царские, три комнаты, потолки высокие! Сейчас ремонт там доделываю, бригаду нанял, итальянскую плитку кладут. Сама понимаешь, пыль, грязь, жить там пока нельзя. Вот и пришлось временно у сестры перекантоваться. Она у меня баба добрая, но простая, как три копейки, одинокая... Жалею её, помогаю по хозяйству.
Нина замерла за кустом сирени. На лавочке, в пол-оборота к ней, сидел Антон. В той самой наглаженной рубашке. Рядом с ним, хихикая и кокетливо поправляя крашеную чёлку, сидела женщина неопределённого возраста в ярко-розовой кофточке. Антон держал её за руку, поглаживая пальцы, и смотрел на неё с тем выражением «орла-завоевателя», которое Нина помнила ещё со времён их первых свиданий.
— Ой, Антон, вы такой заботливый! — ворковала женщина. — Сестре помогаете, это так благородно. А то сейчас мужики пошли — только бы на шею сесть.
— Ну что ты, Людочка! — Антон расправил плечи. — Я старой закалки. Мужчина должен быть опорой. Вот получу сейчас должность начальника службы безопасности, переедем ко мне, заживём... А сестра... ну, у неё характер тяжёлый, старая дева, что с неё взять. Но я терплю. Родная кровь всё-таки.
Нина почувствовала, как кровь отлила от лица. «Сестра». «Старая дева». «Три комнаты». «Помогаю по хозяйству». Слова падали в сознание тяжёлыми камнями. Она не стала выходить из-за кустов. Не хотела устраивать сцену на потеху прохожим. Она развернулась и пошла домой. Шла быстро, не чувствуя ног, а в голове крутилась только одна мысль: «Какой же я была дурой».
Дома она первым делом достала старую телефонную книжку. Там, на пожелтевшей странице, был записан номер Михалыча, бывшего начальника цеха, где работал Антон. Руки дрожали, когда она набирала цифры.
— Алло? Михалыч? Это Нина, бывшего жена Антона Ковалева. Здравствуй. Да, сто лет... Слушай, я по делу. Антон тут говорит, у вас сокращение было? Массовое?
В трубке хрипло рассмеялись.
— Какое сокращение, Нина? Ты чего? У нас заказов — на три года вперёд, людей не хватает! Твоего-то выгнали ещё месяц назад. И не сократили, а по статье попёрли. За пьянку. И ещё он, паразит, шуруповёрт казённый прихватил. Мы заявление писать не стали, пожалели дурака, просто трудовую отдали с волчьим билетом. А что, он тебе сказки поёт?
— Поёт, Михалыч, — тихо сказала Нина. — Так поёт, что заслушаешься. Спасибо тебе.
Она положила трубку. Потом прошла в прихожую. Вытащила из шкафа китайскую сумку Антона. Сгребла с кресла его вещи — грязные носки, ту самую методичку (которая оказалась брошюрой «Сканворды для дачников»), бритву. Утрамбовала всё в сумку ногой. Молния едва сошлась. Выставила сумку на лестничную площадку. Вернулась, закрыла дверь на два оборота, накинула цепочку. И села ждать.
Антон пришёл к ужину. Весёлый, окрылённый, видимо, «Людочка» подавала большие надежды. Он позвонил в дверь. Нина не открыла.
— Нин? Ты чего? Спишь, что ли? Открывай, кормильца встречай! Я торт купил! — голос за дверью был бодрый.
Нина подошла к двери, но открывать не стала.
— Торт съешь сам, Антон. Или Людочке своей отнеси.
За дверью повисла тишина. Потом послышалось шуршание. Видимо, он заметил свою сумку.
— Нин, ты чего это? Какая Людочка? Ты что, белены объелась? У меня экзамен завтра!
— Экзамен ты сдал, — сказала она громко, глядя в глазок. — На пятёрку. Диплом лжеца можешь в рамочку повесить. Я Михалычу звонила. И про «сестру» слышала в парке. Так что дуй к своей новой пассии. Может, она поверит, что ты начальник безопасности.
— Нинка! — голос Антона сорвался на визг, как тогда, в первом телефонном разговоре. — Ты не имеешь права! У меня давление! Сердце колет! Ты смерти моей хочешь?
— А ты у сестры попросись. Она добрая, но характер тяжёлый, — отрезала Нина.
Она отошла от двери. Антон ещё минут десять колотил в дверь, орал, угрожал, потом начал давить на жалость, скулил, что он всё осознал. Нина включила телевизор погромче. Ей было всё равно. Она заварила себе свежего чая, достала из холодильника колбасу, которую прятала от «голодающего студента», и сделала себе огромный бутерброд.
За дверью стихло. Послышался звук удаляющихся шагов и скрежет молнии на дешёвой сумке.
Нина откусила бутерброд, глядя на экран, где всё так же спорили лысые мужики, и улыбнулась. У неё начинаются выходные. Настоящие, тихие, её собственные выходные.