— Ширина девяносто сантиметров? — переспросил грузчик, с сомнением оглядывая дверной проем спальни. Он держал матрас одной рукой, словно тот ничего не весил.
— А мужик ваш где поместится? На коврике?
Я молча показала пальцем внутрь комнаты. Туда, где раньше стояла наша двуспальная «Лагуна», занимавшая собой всё жизненное пространство двенадцатиметровой клетушки. Теперь там зияла пустота, а у стены сиротливо жался мой прикроватный столик.
— Заносите, — буркнула я, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.
— Мужик поместится в зале.
Грузчик хмыкнул, переглянулся с напарником, и они, спустившись, потащили мою новую жизнь на третий этаж. Жизнь шириной ровно в девяносто сантиметров. Узкую, как полка в плацкарте, и желанную, как отпуск на море.
Всё началось позавчера, в три часа четырнадцать минут ночи. Я запомнила время, потому что зеленые цифры электронных часов раздражали мне сетчатку.
Ночная смена
Слева от меня работал трактор. Нет, даже не трактор. Звук был такой, словно кто-то перемалывал щебень в бетономешалке, периодически захлебываясь и всхрапывая так, что дребезжали стекла в серванте.
Вадим спал. Он спал вдохновенно, раскинувшись на своей (и половине моей) территории, закинув тяжелую ногу поверх одеяла.
Я лежала на самом краю, вжавшись плечом в стену, и смотрела в потолок.
Это чувство. Лежишь рядом с родным человеком, с которым вырастила двоих детей и выплатила ипотеку, и мечтаешь только об одном: чтобы он исчез. Испарился. Или хотя бы перевернулся на бок.
— Вадик, — прошептала я и ткнула его локтем под ребра. Привычно, без злости, чисто механически.
Храп прервался, сменился чавканьем, потом обиженным сопением.
— М-м-м? — недовольно промычал он.
— Чего толкаешься?
— Ты шумишь. Перевернись.
— Я не шумлю, я дышу... — пробормотал муж и демонстративно отвернулся.
Тишина продлилась ровно семь минут. Я успела закрыть глаза и даже почувствовать, как теплая вата сна начинает окутывать мозг. И тут началось.
Сначала тихий свист, как у закипающего чайника, потом нарастающий рокот, и, , мощный раскатистый рык, от которого я подпрыгнула на подушке.
Беруши не помогали. Я пробовала восковые, силиконовые, поролоновые — звук проходил сквозь них, как вода сквозь песок. Он вибрировал в самом матрасе.
Я встала. Тихо, чтобы не разбудить «кормильца», взяла подушку и вышла из спальни. В зале на диване вольготно развалился кот Барсик. Он открыл один глаз, посмотрел на меня с презрением и вытянул лапы, занимая всё свободное место. Сгонять кота было выше моих сил.
Я пошла на кухню. Сдвинула три табуретки в ряд. Положила подушку на жесткое сиденье, накрылась пледом и попыталась свернуться калачиком. Ноги свисали, поясница ныла, а из спальни всё равно доносились раскаты богатырского сна моего мужа.
В то утро я поняла: так выглядит тупик.
Кто здесь эгоист
Утром Вадим вышел на кухню румяный, свежий, пахнущий гелем для бритья. Я сидела над чашкой остывшего кофе, чувствуя, как песок скрипит в глазах. Голова была тяжелой, чугунной, мысли ворочались медленно и со скрежетом.
— О, а ты чего такая смурная? — бодро спросил он, наливая себе кипятка.
— Опять давление? Погоду, что ли, крутит?
Я подняла на него глаза. В них не было нежности.
— Я не спала, Вадик. Вообще.
— Да ладно, — он отмахнулся, намазывая масло на хлеб.
— Я же слышал, ты сопела. Я, кстати, сегодня вообще отлично выспался. Ни разу не проснулся.
— Ты храпел, — процедила я тихо.
— Громко. Очень громко.
— Ой, ну начинается, — он закатил глаза.
— Все мужики храпят. Дед мой храпел, отец храпел. Это физиология, Оля. Возраст. Что теперь, не жить?
«Не жить», — эхом отозвалось у меня в голове.
Я посмотрела на его довольное лицо. Он искренне не понимал. Для него моя бессонница была капризом, женской блажью. «Подумаешь, звуки». Он ведь выспался. У него ничего не болит.
— Вадик, — сказала я очень спокойно.
— Я так больше не могу. Или мы что-то решаем, или я просто упаду.
— Ну купи беруши, — он откусил бутерброд.
— Или давай я тебе сбор какой-нибудь куплю успокоительный.
— У меня есть беруши. У меня есть сборы. У меня нет сна.
Он повел плечами, допил чай и ушел на работу, чмокнув меня в макушку. Как ребенка, который расстроился из-за сломанной игрушки.
В ту же секунду я встала, пошла в кладовку и достала рулетку.
Я вошла в спальню. Двенадцать квадратных метров. Шкаф-купе, который нельзя передвинуть. Окно. Дверь. И наша огромная кровать шириной метр шестьдесят.
Я мерила комнату шагами, потом рулеткой. Цифры были безжалостны. Поставить две отдельные кровати здесь невозможно — тогда мы не сможем открыть дверцы шкафа. Оставить всё как есть означало медленное угасание от недосыпа.
— Так, — сказала я вслух пустой комнате.
Я открыла сайт мебельного магазина. Выбрала категорию «Односпальные кровати». Отсортировала по цене, мне нужно было самое лучшее, самое удобное основание. Ортопедический матрас средней жесткости. Ширина 90. Длина 200.
«Оформить заказ».
Палец замер над кнопкой. Где-то внутри зашевелилась привычка быть удобной. Та самая, которую мама прививала с детства: терпи, сглаживай углы, береги семью.
«Как это — спать отдельно? — шептала она.
— Люди подумают, что у вас разлад. Муж обидится. Семья — это когда под одним одеялом».
Я вспомнила табуретки. Вспомнила тяжелую голову и чувство безнадежности.
— Хватит, — отрезала я внутренней советчице и нажала кнопку «Оплатить».
Келья
Когда вечером грузчики выносили нашу супружескую кровать, Вадим стоял в дверях, не снимая куртки. Вид у него был такой, словно из дома выносили семейную реликвию.
— Оль, ты чего устроила? — спросил он растерянно.
— Это что, шутка такая? Ремонт затеяла?
— Нет, Вадик. Не ремонт. Я купила себе кровать.
— Себе? — он моргнул. — А... а нам?
— А нам места нет, — я кивнула на узкое пространство, освободившееся у стены.
— Комната маленькая, ты же знаешь. Две кровати не встанут.
— Подожди, — он начал закипать. Лицо пошло пятнами.
— А именно ты ставишь кровать себе. Одну. А я? Мне где спать? На люстре?
Я спокойно, как учитель ученику, указала рукой в сторону гостиной.
— В зале, Вадик. Там диван. Он раскладывается. Там воздуха больше, прохладно. Тебе же самому там лучше будет, просторно.
— Ты меня выселяешь? — его голос сорвался на фальцет.
— Из собственной спальни? Из-за какого-то храпа?
— Не из-за какого-то, — поправила я, забирая у грузчика документы на подпись.
— А из-за того, что я хочу сохранить здоровье.
В комнату внесли мою обновку. Она была прекрасна. Лаконичная, на высоких ножках, с высоким мягким изголовьем цвета «пыльная роза». Грузчики быстро скрутили каркас, бросили сверху матрас, и спальня преобразилась.
Раньше это было «лежбище». Душное, загроможденное. Теперь это была келья. Моя личная территория.
Я достала из шкафа новый комплект белья, тот, который берегла «для гостей». Сатиновый, прохладный на ощупь. Застелила свою узкую кровать. Положила одну подушку. Только одну.
Вадим всё это время стоял в дверном проеме и наблюдал. Он не кричал, не топал ногами. Он выглядел растерянным, как человек, у которого внезапно отобрали привычную игрушку.
— Оль, — начал он тихо, когда грузчики ушли.
— Ну хватит. Давай вернем всё. Я на боку буду спать. Я пластырь куплю этот... от звуков. Ну как мы будем... по разным углам? Как соседи?
Я села на край своего нового матраса. Он пружинил идеально. Никаких провалов, никакой качки, когда кто-то рядом ворочается.
— Вадик, мы и так соседи, — отозвалась я, глядя на свои руки.
— Уставшие, злые соседи, которые мешают друг другу жить. Я тебя люблю днем. Правда люблю. Но ночью я хочу любить себя. И тишину.
Он посмотрел на узкую полоску кровати, где при всем желании не поместился бы второй человек. Потом перевел взгляд на меня.
— Ну смотри, — бросил он зло.
— Смотри, не пожалей. Одиночество — штука холодная.
Он развернулся и ушел в зал, громко хлопнув дверью.
Геометрия любви
Вечер прошел в режиме радиомолчания. Вадим демонстративно громко смотрел телевизор в зале, я сидела в своей обновленной спальне и делала вид, что читаю. На самом деле я слушала. Слушала, как он ходит на кухню, как гремит чайником, как вздыхает — тяжело, с надрывом, чтобы я точно услышала через стену.
Около одиннадцати дверь в спальню приоткрылась.
Вадим стоял на пороге в своих любимых вытянутых трениках и футболке, которую давно пора было пустить на тряпки. В руках он сжимал свою подушку. Вид у него был решительный.
— Ну, хватит дуться, — сказал он, шагая внутрь.
— Посмеялись и будет. Давай двигайся.
Он подошел к моей «келье» и попытался сесть на край. Матрас был упругим, он не провалился, но места было мало.
— Вадик, — я даже книгу не опустила.
— Здесь ширина девяносто. Это односпальная кровать.
— Да ладно тебе, — он попытался протиснуться между мной и стеной, кряхтя и наваливаясь на меня всем весом. Не получилось. Лег с краю.
— В тесноте, да не в обиде. Помнишь, в студенчестве на полке в плацкарте вдвоем умещались?
От него пахло зубной пастой и тем самым запахом родного человека. Днем этот запах кажется уютным, а ночью превращается в неприятность.
Он лег. Точнее, попытался лечь.
Его левое плечо свисало. Он лежал на боку, судорожно цепляясь ногой за край матраса, чтобы не упасть. Я лежала рядом, вытянувшись в струнку, прижатая к самому бортику.
Было тихо. Только слышно было, как тяжело сопит Вадим, пытаясь найти равновесие.
Это выглядело жалко. И нелепо.
Два взрослых, грузных человека на жердочке, предназначенной для подростка. Никакой романтики, никакого «студенческого задора». Только физиология и гравитация.
— Вадик, — прошептала я в его затылок.
— Ты сейчас упадешь.
— Не упаду, — пропыхтел он упрямо.
— Обними меня, и не упаду.
— Я не могу тебя обнять. У меня рука затекла.
В этот момент он попытался повернуться ко мне лицом. Матрас пружинисто отозвался на движение, и Вадим, не удержавшись, с глухим стуком сполз на пол вместе с одеялом.
Он сидел на ламинате, обмотанный простыней, растрепанный, растерянный. В этот момент мне стало его жалко. По-женски, до щемления в сердце. Захотелось сказать: «Ну ладно, иди сюда, как-нибудь потерплю, подложу локоть, заткну уши ватой».
Но я вспомнила ночь на табуретках. Вспомнила тот скрежет в голове. Вспомнила свое лицо в зеркале — серое, с мешками под глазами.
Я не двинулась с места.
— Иди в зал, Вадим, — сказала я мягко, но твердо.
— Там диван разложен. Там широко.
— Ты серьезно? — он поднял на меня глаза снизу вверх.
— Ты меня не пустишь?
— Здесь нет места. Физически нет. Это не про чувства, это про сантиметры.
Он молчал минуту. Потом медленно поднялся, отряхнул колени. Подхватил свою подушку за ухо, как провинившегося кота.
— Ну и спи, — бросил он, не глядя на меня.
— Королева. Смотри, не замерзни в своей геометрии.
Он вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Цена тишины
Я осталась одна.
Темнота в комнате была густой и бархатной. Я легла на спину. Вытянула ноги. Раскинула руки в стороны так, что пальцы коснулись краев кровати. Никто не толкал меня в бок. Никто не наваливался горячим тяжелым телом. Никто не сопел над ухом.
Тишина. Она была такой плотной, что ее можно было резать ножом и мазать на хлеб.
Я натянула одеяло до самого подбородка. Прохладный сатин холодил щеку. Где-то в глубине души скреблось чувство вины.
Там, в зале, лежит мой муж, мой Вадик, изгнанный и обиженный. Наверное, завтра он не будет со мной разговаривать. Наверное, позвонит маме и пожалуется на жену-мегеру. Наверное, наш брак дал трещину.
«Ну и пусть», — подумала я, чувствуя, как расслабляется каждый позвонок. Каждая мышца, зажатая годами терпения, выдохнула.
Одиночество в постели, которым он меня пугал, оказалось вовсе не холодным. Оно оказалось роскошным. Это была свобода, купленная за цену ортопедического матраса.
Через три минуты я уже спала. И мне ничего не снилось. Впервые за пять лет я просто спала.
А утром мы разберемся. Может быть, он привыкнет. А может, и нет. Но я точно знала одно: я больше никогда не вернусь в тот ночной кошмар. Даже ради статуса «правильной жены».
Невыспавшаяся женщина никому радости не приносит. Ни себе, ни людям.
А как у вас? Готовы терпеть «звуковое сопровождение» ради тепла под боком, или давно разбежались по разным комнатам, но стесняетесь в этом признаться?
Подписывайтесь, если тоже цените личное пространство.