1 глава
Во граде одном, а вернее - в селении безвестном, чье имя с вех да со столбов позатерто, текла своя жизнь, неспешная да коренная. Собирались по утрам ранним девицы у криницы единой, что на краю стояла. Ведрами позванивали, смеялись, о снах ночных толковали, да о закваске хмельной для хлеба советы мудрые меж собой перебирали.
И была меж ними девица по имени Снежана. Стояла она в тот день чуть в стороне, а на устах ее играла улыбка тихая, да не простая - загадочная, словно бы тайну ведающую. Примолкли подруги, почуяв иное слово. И промолвила тогда Снежана голосом тихим, словно лист шуршащий, но так, что каждое слово в сердце запало:
- А видели ль вы, подруженьки, нового кузнеца, что на заре в селение въехал? Молод он, да статен, плечист, будто дуб молодой. И взгляд у него… ясный, словно небо после дождя. Очи - что васильки в спелой ржи, а волос - светел, как спелый колос под солнцем августовским. Словно сам Сварожич у наковальни встал.
Затаили девушки дыхание. Шепот пошел меж них, трепетный, как шелест березового листа. Переглядываются, рукавами узорными к устам прикасаются. А пуще всех заслушались те, кому суженый еще не явился, кому по вечерам у оконца сидеть да в дорогу дальнюю засматриваться. Тоска по ладу да по мужской силе в глазах у них зажглась - тихая да жадная.
- А как же имя ему? - выдохнула наконец одна, косы своей конец перебирая. - Имя-то сказывал?
Покачала Снежана головой, и улыбка ее стала еще таинственней.
- Не сказывал. Спросила - только взглянул, да так, что в землю глядеть захотелось. Молчит, будто имя его - дело не первой важности. А может… - она голос еще тише сделала, - может, имя то такое, что не всякому на ухо его можно положить. Сильное имя.
И замерли девушки, каждый в душе своей уже кузнеца этого представляя: кому - защитником, кому - суженым, кому - просто зрелищем дивным в буднях серых. А у криницы той с той поры разговоры иные пошли - не только о хлебе да снах, а о взгляде ясном, о молчании крепком, да о тайне, что теперь в их селении безвестном поселилась.
А была меж тех девиц одна, чьё сердце отозвалось на слова Снежаны пуще всех. Звали её Златослава - имя, что славой златой звучало, а в дому родном матушка её, с любовью да нежностью невысказанной, Златой коротала. Словно монетку солнечную, златушку тёплую в ладонях держала.
И вот этой-то Злате больше других кузнец новый на ум запал, на сердце лег - не давал покоя. Видала она его не раз, и не два. Когда с ведрами полными по утру шла, будто невзначай мимо новой кузницы путь свой направляла. Когда младшеньких братьев за руку водила к ручью, взгляд исподлобья к дверям кузничным бросала - не мелькнёт ли тень статная на пороге, не блеснёт ли в полутьме огонь горна? И всякий раз, увидев, замирало в ней всё.
И правда же, как Снежана сказывала - так и было. Высок он, плечист, и движенья его были полны тихой силы, будто не по земле ходил, а корни в неё пускал. А когда на наковальне молот подымал - жилы на руках играли, словно реченьки под кожей, и звон от ударов по всему селению раскатывался, чистый и певучий. Взор его ясный, васильковый, мимоходом на неё падал - и Злата чувствовала, как сердце в груди вдруг биться сильнее принимается, точно кузнечный молот по раскалённому железу: тук-тук, тук-тук. Трепетно, гулко, с испугом и сладостью.
Желанье в ней родилось тихое, да крепкое, как тот самый колос пшеничный. Желанье - чтобы заметил. Не взглядом мимоходным, а чтоб остановил тот взгляд ясный на ней, Злате. Чтоб увидел не просто девицу с ведром, а её — косу толстую, что как спелая пшеница отливает, глаза серые, что на утреннюю росу похожи, стан гибкий да руки, хоть и девичьи, но работящие. Чтоб рукой своей крепкой, знающей и жар, и тяжесть железа, нежно коснулся… А там, гляди, и сердце своё предложил бы, сокровенное, под защиту её ласки взяв.
Однажды, под вечер, когда солнце за леса садилось, окрашивая светлицу в цвет тёплой меди, сидели они с матушкой вдвоём. Воздух был густ от запаха сушёных трав да воска. В руках у них веретёна вертелись, ровно гудя, вытягивая из кудели тонкую, ровную нить - нить долгого вечера, нить тихих дум. И не выдержало сердце Златино, переполнилось тайной своей.
- Матушка… - начала она голосом тихим, под стать шелесту веретена. - Матушка, а видала ты нового кузнеца-то?
Мать взглянула на неё поверх кудели, взглядом мудрым и мягким, в котором вся дочерняя тоска как на ладони отпечаталась.
- Видала, дитятко. Мужик на диво. Словно из старины вышедший. Что-то на сердце запало?
И полилось из Златы, тихо, с остановками, под мерный гул веретён. Не всё словами, больше вздохами, да краской на щеках, да блеском в очах. Про то, как он стоит у горна, будто светится изнутри. Про то, как молот в его руке - не просто орудие, а часть его самого. Про взгляд, что один раз, показалось ей, задержался на её косе подольше обычного. Про то, как в груди щемит и радостно, и страшно.
- Страшно, матушка, - шептала она, глядя на тонкую нить в своих руках. - Боюсь, что взглянет раз - и забудет. Что я для него - как одна из многих, что к кринице ходят. А хочется… Ох, как хочется, чтобы эта нить, что я пряду… чтоб она не порвалась, а связала бы судьбу мою с его судьбой крепко-накрепко.
Матушка слушала, не перебивая, лишь пальцы её ловко, не спеша, вытягивали нить длинную и прочную. А в тишине меж их слов звенела песня веретён - древняя, как сам мир, песня о женской доле, о надежде, о терпении.
- Нити, доченька, не рвутся от желанья одного, - заговорила мать наконец, голосом тёплым, как тот вечерний свет. - И не сплетаются от вздоха. Судьбы куются, Златушка. Куются, как подковы в той самой кузнице. Искрой, ударом, жаром, да потом остужением в терпении. Не гони коней. Пряди свою нить ровно да крепко. Будь светла, как имя твоё. А коли суждено - сам Сварог наведёт его очи на тебя. Мужик тот… видно, душа у него не простая. Такую душу напугать можно суетой да навязчивостью девичьей. А привлечь - только тихим светом своего сердца.
Злата слушала, и на душе у неё потихоньку светлело. Желанье не ушло - нет, оно лишь глубже в сердце ушло, согрелось там, стало не метанием, а тихой, твердой надеждой. А веретёна гудели, гудели в светлице, пряли нить. Нить этого вечера. Нить её дум. И, кто знает, может, самую первую, незримую нить будущей её судьбы.
Так и стала девица та, Златослава, по вечерам у окошечка резного подолгу сидеть, на лавке дубовой, да в ту сторону глядеть, где дымок кузнечный над кровлями селения стелился. Вздыхала тихо, так что лишь пёрышко, коли бы на подоконнике лежало, шевельнулось бы. День за днём, заря за зарей.
И представлялось ей тогда, не сном, а наяву, картины светлые, будто солнечными зайчиками на стене очерченные. Вот идут они вместе, рука в руке, не по селению, а словно бы по краю леса, где земляника алым ковром стелется. Он, кузнец, не в закопчённой одежде, а в рубахе белой, что она сама, Злата, для него ткала и вышивала узорами обережными по подолу. Идёт и смотрит на неё тем самым взглядом ясным, васильковым, а в нём - тихая радость и признание. А потом - светлица их, новая, пахнущая смолой да свежестью древесной. Она у печи хлопочет, он с работы возвращается, и в прихожей тепло пахнет не только железом, но и хлебом, испечённым её руками. А потом… а потом и детки, малые да румяные, ножками топочут по половицам, его «тятенькой» зовут, её — «матушкой»… Словно яблоня ветвистая, разрастётся их жизнь, крепкая да плодовитая.
Но не одними грёзами жив человек. Жизнь-то продолжалась, своя, налаженная, трудовая. Вставала Злата на заре, помогала по хозяйству, не покладая рук: корову подоила, избу подмела, тесто на хлебы замесила - всё ловко, споро, как и привыкла с малых лет. Только в движеньях её появилась какая-то новая плавность, а в глазах - глубокая, отрешённая дума.
В одно такое утро, когда солнце только-только начинало золотить маковки изб, вернулся с ночного лова отец её, Данила. Вошёл в сени, снял шапку, отряхивая с неё капли утренней росы, а с плеч - прохладу речной мглы. И тут же, словно воробышки вспорхнувшие, облепили его дети малые, младшие братья Златины.
- Тять! Тять пришёл! Что принёс? Расскажи!
Гомон стоял весёлый, радостный. Отец, усталый, но довольный, гладил их по головам, а из-за пазухи достал связку речных окуньков, серебристых да упругих.
Матушка, Ульяна, тут как тут, с ухватом у печи управлялась. Кивнула мужу молча, глазами тёплыми встретив - весь разговор был в этом взгляде. Позвала Злату:
- Дочка, подь-ка, накрывай на стол. Отцу подкрепиться надо.
Пришла в себя Злата от своих дум, засуетилась. Выставила на стол дубовую миску с кашей пшённой, парной, положила ломоть ржаного хлеба, пахнущего тмином, поставила кринку с молоком, пенкой сверху покрытым. Всё чинно, ладно, по-хозяйски. Села вся семья вокруг стола, тесно, по-родному. Застучали ложки о глиняные миски.
Отец ел молча, солидно, усталость с дороги и ночного труда с плеч скидывая. Детишки, притихшие на миг, уплетали кашу, поглядывая на серебристых окуньков, что мать на сковороде уже зашипели. Матушка подливала всем, следила, чтоб поровну.
А Злата… Злата ела, да в облаках летала. Ложка в её руке замирала на полпути ко рту. Взгляд, устремлённый в окно, был пуст и прозрачен. Она будто и не здесь была, не за этим простым, тёплым столом, а шла снова по тому краю земляничному, рука в руке с призраком, сотканным из дыма кузнечного и солнечного света. Улыбка блуждала на её губах - тихая, нездешняя.
Матушка Ульяна поглядела на дочь, потом перевела взгляд на мужа. Поняла, что молчать больше негоже. Когда трапеза подходила к концу и отец, отодвинув миску, вздохнул с облегчением, она наклонилась к нему, положила руку на его жилистую, загрубевшую ладонь.
- Данила… - начала она голосом тихим, под стать шепоту пламени в печи, так чтобы детишки, занятые своими делами, не услыхали. - Видишь ты дитятко наше старшее?
Отец поднял глаза, взглянул на Злату, замершую у окна с пустой миской в руках. Взгляд его, привыкший подмечать след зверя в лесу и течение в воде, сразу уловил перемену. Не ту работу делают дочернины руки, не те думы в её голове.
- Вижу, - крякнул он негромко. - Не в себе што-то. Не хворает ли?
- Не хворь то, а иная немочь, - сказала матушка ещё тише, почти шёпотом. - Сердешная. Новый кузнец в селение въехал. Молод, статен, очи ясные. А у нашей Златушки… душа к нему потянулась, как подсолнух к солнышку. И сохнет потихоньку у окошка, вздыхает, в себе живёт. Тоска девичья, Данилушка. Сильная тоска.
Отец помолчал, тяжело. Вынул из-за пояса трубочку, постучал ею о стол, но не закурил - раздумывал. Смотрел на дочь - уже не дитя, а девицу на выданье, со своей тайной, со своей тоской. Смотрел строго, но и с той сокрытой нежностью, что только в отцовском сердце жить может.
- Кузнец… - протянул он наконец. - Дело нужное. Руки у него, гляжу, золотые. А нрав? А род? Знаем ли мы его?
- Не знаем, - просто сказала матушка. - Птица неведомая. Вот она и боится, и надеется.
- Гм… - промычал отец. - Дело это тонкое. Не кузнечным молотом тут стучать. Надо поглядеть. Поглядеть на него, не как на мастерового, а как на мужика.
И, сказав это, он отодвинулся от стола, встал. Решение в его осанке читалось - неспешное, основательное, как всё, что он делал. Семейный совет, пусть и без слов, был завершён. Жизнь продолжалась, но в её привычное течение теперь вплелась новая, трепетная нить - нить отцовской заботы и готовности вступиться за счастье своей кровиночки. А Злата у окна, всё так же глядя вдаль, и не ведала, что тихий разговор у печи уже начал исподволь ковать её судьбу.
#любовьдевичья #село #кузнец #славяне
Продолжение следует: