Я проснулась в четыре утра и поняла, что больше не усну.
Потолок надо мной был серый, как и всё вокруг. Серые стены, серый свет из-за штор, серое утро конца октября. Тимофей лежал в ногах, свернувшись рыжим клубком, и его мерное дыхание было единственным звуком в квартире.
Я полежала ещё минут двадцать, глядя в потолок. Мысли приходили и уходили, ни за одну не хотелось цепляться. В голове крутилось что-то про бренность бытия, про то, что Сенека писал о бессоннице как о времени для размышлений. Сенека, впрочем, в итоге вскрыл себе вены в ванной по приказу Нерона, так что его советы по организации жизни стоило принимать с осторожностью.
В пять я сдалась и встала.
Зарядка. Десять приседаний, десять наклонов, руки в стороны, руки вверх. Колени хрустнули на третьем приседании, напоминая, что шестьдесят три – это не сорок и даже не пятьдесят.
– Доброе утро. – Голос прозвучал глухо в пустой комнате.
– Доброе утро! – отозвалась колонка тоном, который всегда казался мне слишком бодрым для такого часа. – Сегодня понедельник, двадцать третье октября. В Москве плюс семь градусов, облачно. Хорошего дня!
– Спасибо, – ответила я, хотя благодарить алгоритм было глупо.
В ванной я долго смотрела на своё отражение. Припухшие веки, сеточка морщин у глаз, серо-голубые глаза, которые когда-то называли красивыми. Короткая стрижка с сединой, которую я перестала закрашивать два года назад. Тонкие губы, поджатые в привычном выражении то ли задумчивости, то ли недовольства.
– Я – Феникс. Я восстаю из пепла. – Зеркало не возразило.
Голос прозвучал неубедительно. Лариса прислала эти аффирмации месяц назад, после очередного марафона по раскрытию женственности. Каждое утро я послушно повторяла их, чувствуя себя при этом полной идиоткой.
– Я достойна любви и принятия.
Тимофей появился в дверях ванной и уставился на меня с выражением, которое я расценила как скептическое.
– Я привлекаю в свою жизнь только хорошее.
Кот зевнул, показав розовую пасть и мелкие острые зубы, развернулся и ушёл. Видимо, хорошее в его понимании – это завтрак, а не философские упражнения хозяйки в ванной.
Я плеснула в лицо святой водой из маленькой бутылочки, которую привезла с Валаама три года назад. Не то чтобы я верила в её чудодейственную силу, но ритуал успокаивал.
На кухне я сварила кофе и села за стол с ноутбуком. На YouTube нашла ролик с названием «Одиночество – это свобода: как перестать страдать и начать жить». Психолог с уверенным взглядом рассказывал о том, что человек приходит в этот мир один и уходит один, а всё, что между – это просто опыт.
Я жевала бутерброд с сыром и думала о том, что опыт мой за последние три года сводился к разговорам с котом, звонкам Ларисы и занятиям с учениками. Не то чтобы я страдала. Но психолог говорил так убедительно, что хотелось ему верить.
Тимофей запрыгнул на стол и попытался сунуть нос в мою чашку.
– Тебе нельзя кофе. – Я отодвинула чашку.
Он одарил меня взглядом, полным упрёка, и спрыгнул на пол. Через минуту я услышала, как он скребётся под кроватью – значит, опять прячет мои тапки. Эта привычка появилась у него год назад, и я так и не поняла, зачем ему нужны мои тапки.
Мелкие радости одинокой женщины: искать тапки по утрам и гадать, в какой угол кот засунул их на этот раз.
***
Три года назад я сделала две вещи: вышла на пенсию и развелась с мужем.
Сорок лет я преподавала русский язык и литературу в школе. Сорок лет – «Евгений Онегин», «Война и мир», сочинения, диктанты, родительские собрания, педсоветы. Когда мне исполнилось шестьдесят, я поняла, что больше не могу. Не физически – здоровье ещё держалось. Просто однажды утром я проснулась и осознала, что если ещё раз услышу вопрос «А это будет на ЕГЭ?», то закричу.
Я написала заявление и ушла. Коллеги удивлялись – до полной пенсии оставалось пять лет, – но я не стала объяснять. Взяла репетиторство, несколько учеников в неделю, достаточно, чтобы платить за коммуналку и покупать еду.
С мужем было сложнее.
Мы прожили вместе тридцать восемь лет. Вырастили дочь, она давно живёт в Петербурге, звонит по праздникам. Последние десять лет нашей совместной жизни мы обменивались тремя фразами в день: «Доброе утро», «Иди есть», «Спокойной ночи». Иногда добавлялось «Передай соль» или «Выключи телевизор». Мы не ссорились. Мы просто существовали рядом, как два предмета мебели в одной комнате.
Однажды вечером я сидела на кухне и читала Кьеркегора. Муж вошёл, глянул на книгу и бросил:
– Опять эта жвачка для мозга?
Я подняла голову. По-настоящему подняла, впервые за много лет. Передо мной стоял чужой человек. Полный, обрюзгший, с красным лицом и потухшими глазами. Он смотрел на меня с привычным раздражением, и я вдруг поняла: я не хочу так больше.
Развод занял полгода. Он не сопротивлялся, только бурчал что-то про «блажь на старости лет». Квартира осталась мне – родительская, досталась после смерти мамы. Он переехал к своей сестре за город.
Первые месяцы я не знала, что делать со свободой. Лариса таскала меня на какие-то марафоны, тренинги, мастер-классы. «Женщина после шестидесяти: новая жизнь!» – кричали заголовки. Я послушно ходила, рисовала карты желаний, медитировала, слушала коучей.
Потом были бальные танцы. Лариса уговорила – там, мол, мужчины есть, одинокие, интеллигентные. Я пришла, надела туфли на каблуках впервые за десять лет. На третьем занятии партнёр неловко повернул меня, я упала и потянула связки на щиколотке. Две недели ходила с эластичным бинтом.
Это стало моим легитимным оправданием. Травма. Нога болит. Не могу ходить на занятия. Лариса повздыхала, но отстала.
Постепенно я закрыла дверь. Не буквально – я выходила в магазин, гуляла в парке, ездила на дачу к Ларисе. Но всё остальное осталось снаружи. Марафоны, тренинги, танцы, поиски новой жизни. Я поняла, что мне не нужна новая жизнь. Мне нужна своя.
***
Философия стала моим убежищем.
Я читала Платона и Аристотеля, Канта и Ницше, Сартра и Камю. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Просто мне нравилось думать. Нравилось задавать вопросы, на которые нет ответов. Нравилось чувствовать, что мой маленький мир – это часть чего-то большего.
Лариса однажды приехала ко мне на дачу – и застала меня за чтением.
– Верка, – она уставилась на книгу, как на таракана, – ну что это такое? Давай лучше грядки прополем. Или мяту посадим. Мята, между прочим, очень полезная.
– Лар, мята – это хорошо. Но я сейчас читаю про бытие и время.
– Бытие и время? – Она нахмурилась. – Это как?
– Ну, – я попыталась объяснить, – это про то, что человек – единственное существо, которое задаётся вопросом о смысле бытия. И что наше время конечно, и это осознание конечности делает нашу жизнь подлинной.
Лариса смотрела на меня несколько секунд, потом махнула рукой:
– Пойду мяту сажать. А ты сиди со своим бытием.
Она не понимала. Никто не понимал. Ученики приходили ко мне за правилами орфографии и пунктуации, а не за разговорами о Достоевском. Дочь звонила раз в месяц и рассказывала о внуках, которых я видела два раза в год. Лариса говорила о своём муже, о марафонах, о том, что нужно «жить на полную».
Я кивала и слушала. А потом возвращалась домой, заваривала чай и открывала книгу.
Три года прошли незаметно. Я привыкла к одиночеству. Привыкла к тишине. Привыкла к Тимофею, который стал моим главным собеседником.
Иногда ночью я просыпалась и понимала, что забыла, как разговаривать с людьми. Не про погоду и здоровье – это я ещё могла. А по-настоящему разговаривать, когда один человек слышит другого.
Ученики были единственной живой связью с миром. Двенадцатилетняя Маша с косичками, которая ненавидела запятые. Пятнадцатилетний Артём, который мечтал стать блогером и не понимал, зачем ему Толстой. Семнадцатилетняя Юля, готовившаяся к ЕГЭ с выражением обречённости на лице.
Я учила их, и это давало мне ощущение, что я ещё зачем-то нужна.
***
В тот понедельник Лариса позвонила после обеда.
– Верка! – закричала она в трубку так громко, что Тимофей дёрнул ухом и ушёл с подоконника. – У меня потрясающая новость!
– Что случилось?
– Я нашла решение всех твоих проблем!
Я вздохнула. У Ларисы всегда были решения моих проблем. Проблема была в том, что она сначала придумывала мне проблемы, а потом героически их решала.
– Каких проблем, Лар?
– Одиночество! Вера, ты же понимаешь, что женщине в нашем возрасте нужно мужское внимание? Это же гормоны радости! Эндорфины! Когда рядом мужчина – даже просто рядом! – организм вырабатывает окситоцин. Это научно доказано!
– И что ты предлагаешь?
– Сайт знакомств!
Я помолчала несколько секунд, переваривая информацию.
– Лар, ты серьёзно?
– Абсолютно! Слушай, у моей знакомой сестра – Настя, ей пятьдесят восемь – нашла там мужа! Эдик, чудесный человек, вдовец, пенсионер, у них уже год как роман. Вот, смотри, я тебе фотку пришлю.
Через секунду пришло сообщение с фотографией. Пожилая пара на фоне моря, оба улыбаются. Мужчина – полный, лысоватый, в смешной панамке. Женщина – крашеная блондинка с ярким макияжем. Выглядели они счастливыми.
– Видишь? – торжествовала Лариса. – Это реально работает!
– Лар, я не ищу мужа.
– А кого ты ищешь?
Я задумалась. Хороший вопрос. Кого я искала? Мужчину? Нет, после тридцати восьми лет брака меньше всего хотелось ещё одного мужчину в доме. Собеседника? Может быть. Кого-то, кто понял бы мои разговоры про бытие и время.
– Мне больше заводят умные мужчины, чем красивые. А умные в моём возрасте обычно либо женаты, либо имеют такой букет проблем, что лучше держаться подальше.
– Вот именно! – Лариса не сдавалась. – На сайте можно выбирать! Фильтры там: возраст, образование, интересы. Ты можешь найти своего интеллектуала!
– Это звучит как евгеника.
– Как что?
– Неважно. Лар, это не для меня.
– Вера, – голос Ларисы стал серьёзным, – я же вижу, как ты живёшь. Кот, книжки, ученики. Когда ты последний раз была в театре? В кино? На концерте?
– Я смотрю спектакли онлайн.
– Это не то! – Она помолчала. – Слушай, давай так. Не думай об этом как о поиске мужа. Думай как о... психологическом эксперименте. Посмотришь, кто там есть, пообщаешься. Если не понравится – удалишь анкету. Тебя никто не заставляет замуж выходить.
Психологический эксперимент. Лариса умела подобрать слова.
– Хорошо. Но только как эксперимент.
– Ура! – завопила она так, что я отодвинула трубку от уха. – Я завтра приеду, помогу тебе анкету создать!
***
На следующий день Лариса явилась с ноутбуком, блокнотом и выражением полководца перед решающей битвой.
– Так, – она уселась за мой кухонный стол. – Начнём с фотографии. У тебя есть нормальные фото?
– Что значит «нормальные»?
– Ну, где ты улыбаешься. Где видно, что ты живой человек, а не памятник.
Я показала ей фотографии на телефоне. Лариса листала и морщилась.
– Это ты на даче? В этих резиновых сапогах?
– Они удобные.
– Верка. – Она одарила меня взглядом, полным жалости. – Мужчины не ищут женщин в резиновых сапогах.
– А каких ищут?
– Таких, которые выглядят счастливыми. Ухоженными. Живыми.
В итоге мы выбрали фото, сделанное год назад на юбилее Ларисы. Я была в синем платье, с макияжем, волосы уложены. Улыбалась – не помню, кто меня рассмешил.
– Вот! – обрадовалась Лариса. – Это уже другое дело!
Анкету мы заполняли два часа. Имя. Возраст. Образование. Интересы.
– Пиши: чтение, театр, путешествия, – диктовала Лариса.
– Я не путешествую.
– Но хотела бы?
– Ну... теоретически.
– Вот и пиши. Все так пишут. Это же не резюме, это... витрина.
– Мне не нравится слово «витрина» применительно к себе.
– Вера! – Она хлопнула ладонью по столу. – Не будь занудой. Ты хочешь найти умного мужчину или хочешь остаток жизни провести с котом?
Тимофей, лежавший на подоконнике, приоткрыл один глаз и окинул нас взглядом, полным осуждения.
– Извини, – обратилась я к коту.
Когда анкета была готова, Лариса торжественно нажала кнопку «Опубликовать».
– Ну вот, – произнесла она. – Теперь ждём.
Ждать пришлось недолго.
***
Мужики посыпались как из рога изобилия.
В первые три дня мне написали сорок два человека. Я читала сообщения и не верила своим глазам. Один присылал стихи собственного сочинения, рифмуя «любовь» с «морковь». Другой сразу предлагал встретиться и «познакомиться поближе» – эвфемизм был настолько прозрачным, что даже не требовал расшифровки. Третий спрашивал, есть ли у меня квартира в собственности.
Я отсеивала безжалостно. Молодые – подозрительно. Слишком красивые – подозрительно. Те, кто сразу про деньги – в бан. Те, кто не может связать двух слов – туда же.
Через неделю осталось трое.
Геннадий, шестьдесят семь лет, вдовец, бывший инженер. На фотографии – морщинистое загорелое лицо, густые седые брови, цепкие тёмные глаза. В анкете написал, что любит природу, садоводство и спокойную жизнь.
Олег, шестьдесят восемь, разведён, военный историк на пенсии. На фото – мужественное лицо, словно бронзовое, седые волосы зачёсаны назад, прямая осанка. Интересы: история, мемуары, публицистика.
Сергей, шестьдесят, преподаватель университета. Улыбающееся лицо, умный взгляд, на фоне – море, пальмы, какой-то заграничный курорт. В анкете – любит философию, классическую музыку, путешествия.
– Вот этот! – ткнула Лариса в фотографию Сергея. – Он же красавец! И преподаватель! Твой человек!
Я вгляделась в фото. Что-то в нём казалось слишком... идеальным. Но Лариса была так возбуждена, что я не стала спорить.
– Начну с Геннадия. Он кажется самым безобидным.
***
Видеозвонок с Геннадием я назначила на субботу.
Он появился на экране в клетчатой рубашке, с загорелым морщинистым лицом и выражением добродушного энтузиазма.
– Вера? Здравствуйте, здравствуйте! – Голос у него был громкий, с лёгкой хрипотцой. – Рад познакомиться! Давайте я вам сразу свои владения покажу.
Не дожидаясь ответа, он развернул камеру. На экране появились грядки. Много грядок. Потом теплицы – раз, два, три. Фруктовые деревья. Какие-то кусты.
– Вот, смотрите, это помидоры. Сорт «Бычье сердце». А это огурцы, уже отошли, конечно. А вон там, видите? Яблони. Антоновка и белый налив. В этом году урожай был – закачаешься!
– Очень... впечатляет. – Я старалась, чтобы голос звучал нейтрально.
– Это ещё что! – Он снова развернул камеру к себе. Глаза его блестели. – У меня план такой: нужна хозяйка. Я же один не справляюсь. Прополка, полив, консервация. Варенья одного сколько надо сварить! А огурцы солить? А помидоры мариновать?
Я молчала. В голове моей медленно вырисовывалась картина: я, в резиновых сапогах, с тяпкой в руках, под палящим солнцем, на грядке.
– Геннадий, – осторожно начала я, – а кроме сада... у вас есть какие-то интересы?
Он задумался. Брови сошлись на переносице.
– Ну... баню люблю. Рыбалку. – Он помолчал. – Грибы собирать.
– А книги? Кино?
– Книги? – Он уставился на меня с недоумением. – Некогда, Вера. Когда тут книги читать? У меня же хозяйство.
Разговор длился ещё минут пятнадцать. Геннадий рассказывал про компост, про борьбу с колорадским жуком, про то, как правильно обрезать яблони. Я слушала и чувствовала, как внутри нарастает ужас.
Колхоз. На старости лет. Грядки, теплицы, варенье. И ни одного разговора о чём-то, кроме урожая.
– Геннадий, – я набрала воздуха, – спасибо за беседу. Но, боюсь, мы с вами не подходим друг другу.
– Как это? – Он искренне удивился. – Почему?
– У нас разные... интересы.
Он помолчал, потом пожал плечами:
– Ну, как знаете. Жаль. Хозяйка мне всё равно нужна.
Экран погас. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.
Тимофей запрыгнул мне на колени и заурчал. Я погладила его рыжую спину.
– Тим, кажется, это была плохая идея.
***
На следующий день я пошла в магазин за продуктами.
В очереди передо мной стояла женщина лет семидесяти – седая, сгорбленная, с усталым лицом. Она покупала хлеб, молоко и шоколадку.
– Это мужу, – кивнула она кассирше на шоколадку. – Он у меня лежачий после инсульта. Любит сладкое.
Кассирша кивнула с профессиональным безразличием.
– Три года уже, – продолжала женщина, не обращаясь ни к кому конкретно. – Три года не встаёт. Я и сиделка, и медсестра, и уборщица. Дети говорят – отдай в дом престарелых. А как я его отдам? Сорок лет вместе прожили.
Я стояла и слушала. Внутри что-то сжималось.
Женщина расплатилась и ушла, сгорбленная под тяжестью пакета и своей жизни.
Я купила две шоколадки. Сама не знаю, зачем. Руки слегка дрожали.
На улице я села на скамейку и развернула одну шоколадку. Откусила кусочек. Шоколад был горький, как и мои мысли.
Три года без движения. Сиделка, медсестра, уборщица. Это мог бы быть мой муж. Это могла бы быть я.
Страх накатил волной – холодный, липкий. Страх старости. Страх беспомощности. Страх остаться одной и немощной, без никого рядом.
Я съела обе шоколадки и пошла домой.
***
С Олегом мы встретились через три дня, в кафе недалеко от моего дома.
Он выглядел точно как на фотографии – прямая спина, мужественное лицо, холодные серые глаза. Одет строго: пиджак, рубашка, галстук. Сел напротив меня и сразу заговорил.
– Вера, я прочитал вашу анкету. Философия, говорите? Интересно. Я, знаете ли, тоже интересуюсь философией. Философией истории, если точнее.
– Правда? – Я обрадовалась. Наконец-то кто-то, с кем можно поговорить. – И какие направления вам близки?
– Я придерживаюсь материалистического понимания истории. – Он откинулся на спинку стула. – Знаете, Маркс был прав во многом. История движется объективными законами. И личность в истории – это инструмент этих законов.
– А как же свобода выбора? Экзистенциалисты считают...
– Экзистенциалисты, – он поморщился, как от кислого, – это декадентство. Западное декадентство. Сартр, Камю – все эти люди не понимали главного: человек – существо общественное. Не бывает свободы вне общества.
– Но Сартр как раз писал о социальной ответственности...
– Вера. – Олег поднял руку, останавливая меня. – Позвольте, я объясню.
И он объяснял. Сорок минут. Без пауз. Про Сталина – великого государственного деятеля, которого оклеветали. Про Великую Отечественную – про которую он пишет мемуары, хотя сам не воевал, но отец воевал, и этого достаточно. Про современную молодёжь – которая ничего не знает и ничем не интересуется.
Я сидела и слушала. Пыталась вставить слово – он не давал. Пыталась возразить – он отмахивался. Постепенно я перестала пытаться и просто смотрела на его губы, которые двигались, произнося слова, слова, слова.
Я чувствовала себя плохой ученицей. Не той, которая не выучила урок, а той, которую вызвали к доске и отчитывают за глупость.
– Олег, – произнесла я, когда он сделал паузу, чтобы отпить кофе, – у вас очень интересная позиция. Но я хотела бы тоже высказаться...
– Вера, – его взгляд стал снисходительным, – женщине не нужно разбираться в таких сложных вещах. Ваше дело – слушать и поддерживать. А я могу вас многому научить.
Я молчала. Внутри что-то щёлкнуло – как замок, который закрывается.
– Знаете, Олег, – я встала, – спасибо за беседу. Но мне пора.
– Как? – Он удивился. – Я же ещё не закончил.
– Я закончила.
Я положила деньги на стол и вышла.
На улице было холодно. Я шла домой и думала о том, что хуже невежества только высокомерие. Олег был умён – но его ум был как бетонная стена. Ничего не пропускал внутрь. Только вещал наружу.
Уже дома, вечером, пришло сообщение. «Вера, вы оказались недалёкой женщиной. Жаль, я думал, вы способны к развитию. Олег».
Я удалила сообщение и заблокировала его.
***
В тот вечер Лариса позвонила узнать, как прошла встреча.
– Не очень. Он назвал меня недалёкой женщиной.
– Что?! – Лариса задохнулась от возмущения. – Этот... этот... Как он посмел?!
– Лар, успокойся. Я сама виновата, что согласилась на встречу.
– Ничего ты не виновата! Он – хам! Верка, не вздумай расстраиваться из-за этого идиота. Ещё есть Сергей! Он точно нормальный!
– Посмотрим. – Энтузиазма в голосе не было.
После разговора с Ларисой я пошла на кухню заварить чай. Тимофей крутился под ногами, требуя внимания. Я взяла его на руки, и он заурчал, уткнувшись носом мне в шею.
– Тим, может, ну его, этот эксперимент?
Он не ответил. Только урчал.
Я поставила его на пол и открыла дверь, чтобы выглянуть на балкон. Нужен был свежий воздух.
В этот момент зазвонил телефон. Лариса – опять. Я отвлеклась, пошла в комнату, взяла трубку.
– Верка, я тут подумала, может, тебе фото поменять? Сергей же преподаватель, ему нужна...
Я слушала её и не заметила, что не закрыла входную дверь.
Сначала послышался топот. Потом – грохот. Потом – визг Тимофея.
Я обернулась и увидела, как в мою прихожую врывается нечто коренастое, складчатое и слюнявое. Английский бульдог. Он пронёсся мимо меня, храпя и фыркая, и рванул за Тимофеем, который взлетел на шкаф с воплем, достойным оперной примадонны.
– Рекс! Рекс, стой! – раздался голос из коридора.
В дверях появился мужчина – невысокий, почти лысый, с морщинистым добрым лицом. Он был в растянутом свитере и тапках, и выглядел совершенно растерянным.
– Простите! – Он бросился к собаке. – Рекс, фу! Ко мне!
Бульдог не обращал внимания. Он стоял у шкафа и глядел на Тимофея снизу вверх с выражением чистой, незамутнённой любви.
– Он любит кошек, – выдохнул мужчина, хватая собаку за ошейник. – Не бойтесь, он не кусается. Он просто... любит кошек.
– Любит?! – Мой голос сорвался на крик. – Он гонится за моим котом!
– Это от любви! – Мужчина тащил бульдога к двери. Тот упирался, не желая расставаться с объектом своей страсти. – Правда! Он всех кошек так преследует. Он думает, что они хотят с ним играть.
Тимофей на шкафу шипел и выгибал спину.
– Заберите вашего монстра! Немедленно!
– Да-да, конечно. – Мужчина наконец выволок собаку в коридор. – Ещё раз простите. Я – Павел, ваш сосед. Недавно переехал. Рекс – это дочери собака, я временно присматриваю...
– Мне всё равно! – отрезала я. – Держите его на поводке!
И захлопнула дверь.
Сердце колотилось. Руки дрожали. Тимофей медленно спускался со шкафа, всё ещё распушённый и злой.
– Монстр, – повторила я. – Бульдог-маньяк.
Я подняла Тимофея на руки. Он постепенно успокаивался, хотя сердце его всё ещё стучало быстро-быстро.
Позже, выходя из подъезда, я увидела во дворе молодую парочку. Девушка – высокая, темноволосая, с собакой на поводке. Тот самый бульдог. Рядом – парень в кожаной куртке. Они смеялись о чём-то.
Дочь Павла, поняла я. И её друг.
Они выглядели счастливыми. Молодыми и счастливыми.
Я пошла дальше, думая о том, что когда-то тоже была молодой. Но счастливой – была ли?
***
С Сергеем мы переписывались пять дней.
Он писал умно. Цитировал Канта и Гегеля, рассуждал о свободе воли и детерминизме, спрашивал моё мнение о Бердяеве. Я отвечала, и впервые за долгое время чувствовала, что меня слышат.
«Вера, вы удивительная женщина, – написал он на третий день. – Редко встретишь человека, способного к настоящему диалогу. Большинство людей просто ждут своей очереди говорить».
Я перечитывала это сообщение несколько раз. Щёки горели. Глупо, в шестьдесят три года – а щёки горели.
На пятый день он предложил встретиться.
«Есть уютное кафе „Рандеву". Живая музыка по вечерам. Мне кажется, вам понравится».
Я согласилась.
Готовилась три часа. Достала платье – то самое, синее, с фотографии. Накрасилась – тушь, помада, даже тени. Уложила волосы. Глядела на себя в зеркало и не узнавала.
Женщина в отражении выглядела почти... привлекательной. Глаза блестели. На щеках – румянец. Может, Лариса была права. Может, мне просто нужно было человеческое внимание.
Тимофей наблюдал за моими сборами с подоконника. Когда я надела туфли на каблуках, он мяукнул – то ли одобрительно, то ли предупреждающе.
– Пожелай мне удачи.
Он зевнул.
***
Сергей ждал у входа.
Я узнала его не сразу. На фотографии был мужчина с умным взглядом и загорелым лицом, на фоне моря и пальм. Передо мной стоял человек – худой, изморённый, с впалыми щеками и потухшими глазами. Костюм на нём висел, как на вешалке, и был явно не новый.
– Вера? – Он растянул губы в улыбке, и что-то в этой гримасе показалось мне заискивающим.
– Да. Сергей?
– Он самый. – Он взял мою руку и поцеловал. – Вы ещё прекраснее, чем на фото.
Я окинула его взглядом. Фото было старым. Или чужим. Это было очевидно.
Но он уже вёл меня внутрь, и я пошла, потому что не знала, что ещё делать.
Кафе «Рандеву» оказалось небольшим, с приглушённым светом и живой музыкой – пианист играл что-то джазовое. Сергей заказал шампанское.
– За нашу встречу, – произнёс он, поднимая бокал.
Мы выпили. Он говорил – много, увлечённо. Про свою работу в университете, про студентов, про научные конференции в Европе. Я слушала и пыталась совместить его слова с тем, что видела: потёртые манжеты рубашки, дешёвые часы, нервно бегающие глаза.
– Хотите потанцевать? – спросил он.
– Я... не очень хорошо танцую.
– Ничего, я поведу.
Он взял меня за руку и повёл к небольшому пятачку перед пианистом. Положил руку мне на талию – слишком низко, почти на бедро. Я напряглась.
– Расслабьтесь, Вера. – Его дыхание было тёплым у моего уха. – Вы такая красивая. Такая умная. Я так давно искал такую женщину.
Мы танцевали. Он прижимал меня всё ближе. Мне было неловко, но я не знала, как отстраниться, не обидев его.
После танца он заказал шампанское и коньяк.
– Вам нужно расслабиться. Вы слишком напряжены.
Я выпила. Голова слегка кружилась.
– Я сейчас вернусь, – произнёс он, вставая. – Не скучайте.
Он ушёл в сторону туалета.
Я сидела и ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Потом полезла в сумку за телефоном – хотела посмотреть время.
Телефона не было.
Я перерыла сумку. Кошелёк тоже исчез.
В голове стало пусто. Холодно. Звуки кафе – музыка, голоса – отодвинулись куда-то далеко.
Я подозвала официанта.
– Мужчина, который был со мной... он не выходил?
Официант пожал плечами.
– Не видел. Может, через чёрный ход.
Чёрный ход.
Я сидела за столом и смотрела на пустой бокал. Шампанское, коньяк, философские разговоры. Всё это было приманкой. А я – глупой рыбой, которая клюнула.
Я заплатила за ужин мелочью – официант глядел с подозрением, но принял – и вышла на улицу.
Было холодно. Я стояла на тротуаре в своём синем платье, в туфлях на каблуках, и не знала, что делать.
В кармане плаща лежал старый телефон Ларисы – она одолжила мне на время, «на всякий случай». Я набрала её номер.
– Лар, – голос сорвался. – Меня обокрали.
Знаю, на этом месте хочется узнать, чем всё закончилось. Продолжение:
И если вам знакомо это чувство, когда ищешь одно, а находишь совсем другое – напишите в комментариях. Интересно, только у моей героини так.