Глава 7 Новая барыня
Москва, август 1755 года.
Настя припала к ковшу. Вода была несвежей, с отчетливым привкусом ржавого железа и застоявшейся речной тины, но она пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как ледяная влага обжигает пересохшее горло.
Черт… Окаянство…
Мысли бились о черепную коробку, словно пойманные птицы. Она не в Краснодаре. Не в уютном двадцать первом веке с его технологиями и утренним кофе. Она — здесь.
Она лежала на жестком соломенном матрасе, прикрытая тяжелым одеялом, которое казалось неподъемным, словно могильная плита. Тело ныло, каждая мышца отзывалась тупой, пульсирующей болью. Настя откинула край сорочки и содрогнулась: на бедрах и боках расцветали багровые пятна, а на плече чернел свежий, налитый дурной кровью кровоподтек, будто кто-то сжимал ее плоть железными клещами.
Дрожащими руками она оперлась о столешницу и подошла к зеркалу. В потускневшем, изъеденном временем стекле отразилось нечто, заставившее ее сердце пропустить удар. Из мутной глубины на нее взглянуло Дарьино лицо. Бледная, с восковой кожей, иссушенная какой-то внутренней, пожирающей ее злобой. Тяжелые веки, глубокие темные круги под глазами и взгляд — хищный, затравленный, безумный.
— Господи, что этот шаман сделал… — выдохнула она, и собственный голос — низкий, хриплый — показался ей чужим шепотом из преисподней.
Дверь жалобно скрипнула, впуская полоску тусклого света. В опочивальню вошла девка лет пятнадцати в простом холщовом сарафане. Увидев барыню у зеркала, она вжала голову в плечи, а в глазах ее плеснулся такой первобытный, животный ужас, что Насте стало не по себе.
— Барыня… матушка… проснулись? — голос девчонки дрожал, как лист на ветру.
Настя медленно обернулась, ощущая, как холодный пот катится по позвоночнику.
— Какой… какой ныне год, отвечай? — выдавила она, стараясь придать голосу ту властную твердость, которой требовало это тело.
Девка едва не выронила поднос, очи долу опустила, забормотала испуганно:
— Тысяча семьсот пятьдесят пятый, барыня… Простите дуру, коли что не так…
— Месяц?
— Август, матушка… Жатва скоро…
Настю прошиб озноб. Восемнадцатый век. Глеб Салтыков еще жив. Значит, безумие этой женщины еще не развернулось во всю свою чудовищную мощь.
— Дети… где дети мои?
— В детской они, матушка… с нянькой старой, как вы и велели…
— Приведи их. Немедля!
Девка кивнула так рьяно, что чуть не ударилась лбом о косяк, и выскочила вон. Настя подошла к окну. За окном расстилалась Москва — деревянная, грязная, воняющая навозом и дымом. 1755-й. Она здесь. И это не сон.
Через минуту дверь отворилась вновь. Вошли два мальчика. Старшему, Федору, было года четыре — он был высок для своего возраста, но болезненно худ. Младший, Николай, едва переставлял пухлые ножки, прижимаясь к брату. Оба были бледны, а в их глазах — не детская радость, а застывшая тень великого страха.
— Как вас звать, соколы мои? — спросила Настя-Дарья, невольно смягчая голос.
Мальчики замерли, глядя на мать с нескрываемым изумлением. Старший сглотнул, голос его прозвучал едва слышно:
— Федор я, матушка… а братец — Николай… Не гневайтесь, коли провинились в чем…
Настя почувствовала, как к горлу подкатил ком. Федору в ноябре исполнится пять. Николаю будет четыре. Маленькие заложники в этом доме смерти. Она присела, потянулась к ним, желая прижать к себе, защитить от той тьмы, что жила в этом доме, но дети одновременно отшатнулись, словно от занесенной плети.
— Идите, — сказала она, сглатывая горечь. — Позавтракаем вместе. Ступайте.