Меня зовут Пётр. Друзья зовут Петей Лесником, но в этом доме я просто «эй» или «ты». Мы живём в старом срубе на самом краю тайги. Здесь сосны такие высокие, что закрывают солнце уже в полдень. Моя жена Алёна верит матери больше, чем богу, а тёща, Марья Ильинична, правит нами, как злая царица в тесном замке.
В тот вечер я зашёл в сени и сразу почуял неладное. В доме стояла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник. Я толкнул дверь.
На полу, на рассыпанном сухом горохе, стоял мой сын Тёма. Ему всего шесть. Ножки у него тонкие, кожа на коленях уже покраснела, а в глазах застыли слёзы, которые он боялся уронить. Над ним скалой высилась Ильинична. Её чёрный платок сполз на лоб, взгляд был полон ненависти.
— Стой и думай, — каркнула она. — Пока вся дурь не выйдет.
Я бросил сумку на лавку. В груди всё закипело.
— Ты что творишь, старая? — мой голос прозвучал глухо, как удар топора по мёрзлой древесине. — А ну, вставай, Тёма!
Мальчик дёрнулся, но побоялся шевельнуться. Он шмыгнул носом и прошептал, глядя в пол:
— Папа, я просто сказал слово «жопа». В садике все так говорят…
Тёща резко обернулась ко мне. Её лицо превратилось в маску из сухих морщин.
— Сквернословие — это семя беса, Пётр. Я свою дочь в строгости держала, и внука так воспитаю. Не лезь в бабьи дела.
Из кухни вышла Алёна. Она даже не взглянула на сына. На её лице было то самое тупое, покорное выражение, которое я ненавидел больше всего.
— Мама права, Петя, — тихо сказала она, вытирая руки о фартук. — Она меня вырастила, она знает, как надо. А Тёма должен понять, что за каждое слово придётся платить.
Я шагнул к сыну, подхватил его под мышки и рывком поднял с пола. Горошины покатились по доскам, стуча, как мелкие кости. Ребёнок уткнулся мне в плечо, его трясло.
— Больше он так стоять не будет, — отрезал я, глядя Алёне прямо в глаза.
Жена вдруг выпрямилась. Её голос стал холодным и чужим, будто заговорила не она.
— Если тебе что-то здесь не мило, Пётр — уходи. Это наш дом. А ты тут гость. Дверь там же, где была, когда ты пришёл с одним рюкзаком.
Я посмотрел в окно. За стеклом начинались сумерки. Тайга дышала холодом, и мне на миг показалось, что из-за тёмных стволов за нами кто-то наблюдает. Кто-то, кто очень любит, когда в доме льются слёзы.
***********
Я лежал уставившись в тёмный потолок. С кухни доносилось бубнение тёщи — она снова заводила свои бесконечные молитвы, перемежая их проклятиями в мой адрес.
«Лицемерка», — зло подумал я. Мне было особо противно слушать как она «якобы молится»... ведь я даже в свое время закончил один курс в духовной семинарии. Повернулся на бок и почувствовал, как под рубахой что-то мешает. Я запустил руку за ворот и вытянул нательный крест.
Он был самый простой, алюминиевый. Мать надела его мне перед самой армией, когда провожала на вокзале. «Носи, Петя, — шептала она тогда, — тебя в нем крестили. От лукавого спасёт». За долгие годы в тайге и на вахтах крестик совсем истёрся. На краях краска красных точек сошла до самого металла.
Я сжал его в кулаке. Металл был тёплым, он впитал моё тепло, мою злость и мою любовь к сыну. Тёща там, за стеной, клала поклоны перед своими иконами, но в её словах не было ни грамма того тихого света, который я помнил из детства. Её вера была как её дом — тяжёлая, гнилая, с двойным дном.
«Ничего, — подумал я, стискивая зубы. — Перезимуем. Лишь бы Тёму от этой черноты уберечь».
Я спрятал крестик обратно под рубаху. Металл холодил кожу.
************
Я дождался утра, когда мороз схватил стёкла ледяным узором. В доме было душно. Тёща гремела посудой на кухне, Алёна молчала, уткнувшись в телефон. Я не стал завтракать. Просто взял ружьё, патронташ и вышел в сени.
Мой пёс, кудлатый и резвый Пират, уже ждал у порога. Это не породистая лайка, а простая дворовая душа, но я вложил в него всё своё терпение. Я натаскивал его всё лето, учил не рвать дичь и слушать каждый мой жест. Пират заскулил, забил хвостом по мёрзлым доскам, почуяв волю.
Снег под лыжами скрипел звонко, на весь посёлок. Я шёл в сторону старой вырубки, где мелкий осинник стоял густой стеной — там заяц любит жировать. Тайга встретила меня тишиной. Воздух был такой чистый, что каждый вдох обжигал лёгкие, как глоток ледяной водки.
Я смотрел под ноги, читая белую книгу леса. Вот прошли козы, оставив острые лунки, а вот лисий след — ровная цепочка, будто кто-то вывел её по линейке. Мысли в голове крутились тяжёлые, под стать зимнему небу.
«Пришлый», — так сказала Алёна. Это слово жгло меня изнутри. Десять лет жизни, вложенные в этот дом, в эти стены, в ремонт крыши — всё псу под хвост. Обидно было не за себя, а за Тёму. Сын растёт в атмосфере вечного страха и поклонения бабьей воле. Я чувствовал, как во мне копится глухой протест. Тайга не терпит слабости, здесь всё честно: либо ты охотник, либо добыча. А дома я стал кем-то третьим, лишним.
Пират вдруг замер. Его уши встали топориком, нос затрепетал. Он припал к снегу и повёл головой в сторону бурелома. Молодец, учуял.
Я снял варежку, ощутив холодный металл спускового крючка. Внутри всё сжалось в комок. Это был тот самый миг, ради которого я уходил в лес. Здесь не было лжи. Только я, пёс и зверь, который тоже хочет жить.
Я медленно пошёл по следу, стараясь не шуметь лыжами. Заяц-беляк мастерски путает петли: сделает вздвойку, вернётся по своим следам и ка-ак прыгнет в сторону на пару метров, в самую гущу веток. Скидка.
— Ищи, Пират, ищи, родной, — прошептал я.
Пёс пошёл кругом, обрезая след. Я видел, как он напряжён. Тайга вокруг нас будто сжалась. Деревья стояли сухие, голые, и только редкие ели тяжело клонили лапы под грузом снега. В этот момент я забыл про тёщу и про злые слова жены. Здесь, среди сосен, я снова был хозяином своей жизни.
Вдруг из-под поваленной осины выстрелил белый ком. Заяц! Пират взвизгнул и бросился следом, поднимая снежную пыль. Я вскинул ружьё, поймал на мушку мелькающее белое пятно...
*************
Я нажал на спусковой крючок. Выстрел разорвал ватную тишину тайги, с еловых лап посыпалась снежная пыль. Заяц ткнулся носом в сугроб, замер, превратившись из живой молнии в простую добычу. Пират подлетел, обнюхал, преданно глянул на меня: «Взяли, хозяин!».
Домой я шёл с лёгким сердцем. Тяжёлый русак оттягивал плечо, мороз щипал щёки, а в голове созрел план: обдеру зверя, натушим мяса со сметаной, порадую Тёму. Может, за столом и бабье сердце отмякнет.
Снег у дома был уже сумеречным, синим. Я первым делом заглянул в баню — она дошла, дышала густым сухим жаром, камни в печи пощёлкивали от зноя. Скинул ватник, занёс добычу в сени домой, прислонил ружьё к стене. Тело ныло от приятной усталости.
Пробыл я в бане час. Смыл с себя лесную прель, копоть и злые думы. Вышел распаренный, в одной исподней рубахе, накинув куртку на плечи. Сделал шаг к крыльцу и замер.
В сугробе, прямо под светом тусклого фонаря, валялось моё ружьё. Дорогое, ухоженное «ИЖ-27» просто бросили в снег, как кочергу. А рядом, в красном пятне, лежал мой заяц. Тёща не просто вышвырнула его — она распорола тушку старым кухонным ножом и бросила на морозе, даже не сняв шкуру.
Я рванул дверь в дом. В горнице пахло ладаном и жареным луком. Алёна сидела в углу и чинила носок, не поднимая глаз. Марья Ильинична стояла у иконы, истово крестясь.
— Ты что сделала, старая ведьма? — мой голос сорвался на хрип. — Ружьё в снег? Добычу на мороз?
Тёща медленно обернулась. Лицо её было спокойным, почти благостным, но в глазах горел фанатичный, недобрый огонёк.
— Кровь в дом принёс, — тихо, но отчётливо проговорила она. — Смерть притащил на порог. В пост зверя бить — грех на весь род кликать. Я этот дом от нечисти храню, а ты его скверной поливаешь.
— Какой пост? Какая скверна? — я шагнул к ней, но Алёна вдруг вскочила и преградила мне путь.
— Не ори на мать! — выкрикнула жена. — Она правду говорит. Ты всю жизнь только губишь. Сын от тебя дурному учится, теперь ещё и это... Она всё правильно сделала.
Я смотрел на Алёну и не узнавал её. Красивое когда-то лицо стало острым, злым, как у её матери. Между ними была связь, которую я, пришлый человек, не мог разорвать. Это была не просто семейная ссора — это была стена непонимания.
— У Тёмы глаза горели, когда я уходил, —сказал я. — Он мяса ждал. Вы что, ребёнка голодом морить будете ради своих молитв?
— Тёма спит, — отрезала Марья Ильинична. — И сны его теперь чистые будут.. Оружию в этом доме не место. Либо ты живёшь по нашим правилам, Пётр, либо в тайге своей живи…
Я понял её маневр. Она выживала меня методично, шаг за шагом, вытравливая из меня мужчину и хозяина. Ей нужен был не зять, а послушный работник, который будет молчать, пока она ломает психику моему сыну.
Я вышел на крыльцо, поднял ружьё. Металл обжигал ладони холодом. Пират скулил у забора, глядя на тушку зайца.
************
Я не стал больше спорить. Молча занёс ружьё, протёр его сухой тряпкой и запер в сейф. Заяц так и остался лежать в снегу — кормить собой ворон. Аппетита не было. Я прилёг на кровать в маленькой боковушке, не раздеваясь, и прикрыл глаза. Сон не шёл, но я заставил себя лежать смирно, дыша ровно и глубоко.
Дом жил своей жизнью. Скрипели половицы, капал кран на кухне. И вот, когда часы пробили полночь, я услышал тихий шорох. Дверь в горницу скрипнула. Из детской вывели Тёму. Я слышал его сонный, непонимающий голос и тяжёлую поступь тёщи. Они осели на кухне, прямо за тонкой перегородкой.
Я прильнул ухом. В груди всё сжалось так, что стало трудно дышать.
— Ешь, внучок, ешь кашу, — медовым, тягучим голосом шептала Марья Ильинична. — Силы нужны. Скоро весна, работы будет много.
— А папа где? — спросил Тёма. — Он зайца принёс?
Наступила тишина. А потом заговорила Алёна. Её голос был сухим и безжизненным.
— Нет у тебя папы, Тёма. Пётр — человек случайный. Он просто живёт с нами, потому что идти ему некуда. Он глупый, лесной человек. Его слушать — только душу губить.
Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Что она несёт?
— Как это — нет папы? — голос сына дрогнул.
— Мало ли что он говорил, — перебила тёща. Слышно было, как заскрипела табуретка. — Твой настоящий отец, Тёмушка, героем был. Погиб он ещё до твоего рождения, в большой аварии на севере. Мы тебя от боли берегли, не рассказывали. А этот… Петруха… он просто прибился к нам. Мать твоя пожалела его, приютила из милости. А он теперь хозяина из себя строит, на горох тебя ставит. Видишь, какой он злой?
— Он меня не ставил… это вы… — робко начал мальчик, но Алёна тут же прикрикнула:
— Замолчи! Тебе бабушка правду открывает, чтобы ты человеком рос, а не волчонком. Забудь всё, что он тебе в уши лил. Он нам никто. Чужой. Перезимуем, и выставим его за забор.
Я лежал в темноте, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Волосы на затылке встали дыбом. Они не просто ссорились со мной — они заживо стирали меня из памяти моего собственного сына.
************
На следующий день я ушёл в мастерскую. Наш посёлок, Кедровый Ключ, зажат между крутым хребтом и топкой рекой. Здесь не живут, здесь выживают. Усадьба нам досталась от тестя, Марка Аврельевича. Мужик он был справный, но с тяжёлым заскоком. Видимо, от него в этой семье и пошла страсть к тайнам и упрямству.
Мастерская стояла поодаль от жилого дома. Это было мощное строение из лиственницы, которая от времени стала твёрдой как камень. Внутри пахло стружкой, машинным маслом и старой пылью. Я точил стамеску, а сам всё оглядывал хозяйство.
Двор был завален наследием Аврельевича. Два огромных амбара высились серыми глыбами. В одном из них догнивала старая телега — огромная, с окованными железом колёсами, она казалась скелетом какого-то вымершего зверя. В другом амбаре тесть хранил свои поделки: резные наличники, странные маски из капов и тяжёлые сундуки. Зачем столько? Кому? Неясно.
Но главным секретом был вход в погреб.
Снаружи это просто низкая надстройка под дёрном, но внутри… Я как-то спускался туда за картошкой и посветил фонарём вглубь. Там за стеллажами виднелись проходы, уходящие глубоко в грунт. Настоящие катакомбы. Аврельевич был человеком непростым — говорили, он в этих подземельях то ли золото искал, то ли просто прятал что-то от советской власти.
Самая дальняя дверь в погребе была железной, со сложным винтовым замком. Ключа от неё я ни разу не видел. Сколько ни просил Алёну поискать в вещах отца — она только бледнела и крестилась. «Не лезь туда, Петя, — шептала она. — Там старое горе спит».
Сегодня я смотрел на эту насыпь по-другому. Раз они решили выжить меня из дома, раз Тёму травят ложью, значит, мне нужно узнать всё. Раскрыть все тайны дома.
Я взял монтировку и тяжёлый молот. Если эта железная дверь закрыта, значит, за ней есть то, что может изменить мой вес в этом доме. Социальная трагедия —когда тебя лишают прав, но когда у тебя есть лом и крепкие руки, правила можно переписать.
Я подошёл к спуску в погреб, как вдруг услышал скрип снега за спиной.
*************
Я только занёс ногу над обледенелыми ступенями погреба, как за спиной раздался сухой, трескучий кашель.
Марья Ильинична стояла у угла амбара, кутаясь в тяжёлый овечий тулуп. На её лице не было злости, только какая-то мертвенная, застывшая решимость.
— Не ходи туда, Пётр, — тихо сказала она. — Не твоё это. Марк Аврельевич завещал туда не лазить.
Я выпрямился, сжимая в руке монтировку.
— А что там, внизу? Скелеты ваших грехов прячутся?
Тёща даже не моргнула.
— Там правда, которую тебе не понять. Бросай инструмент. Пора нам точки над «и» расставить. Пойдём в дом, Алёна ждёт. Разговор будет окончательный.
В горнице было натоплено до духоты. Алёна сидела за столом, положив перед собой чистый лист бумаги и ручку. Тёма, слава богу, в комнате не было — видимо, заперли в детской, чтобы не слышал, как рушится его мир.
Я сел на лавку, не снимая куртки.
— В общем так, Петя, — начала Алёна, и голос её не дрогнул. — Мы долго терпели. Думали, приживёшься, станешь своим. Но ты как был лесным человеком, так и остался. Чужой ты нам. Я подаю на развод.
Я усмехнулся, хотя внутри всё клокотало.
— На развод? Из-за того, что я зайца подстрелил? Или из-за того, что вы ребёнку в уши льёте, будто я ему не отец?
Жена вскинула голову, глаза её сверкнули.
— А это не твоё дело, что мы ему говорим! Сын останется со мной. Ты — вахтовик, охотник, у тебя ни кола, ни двора своего. Любой суд, хоть в районе, хоть в области, встанет на сторону матери. У меня здесь дом, хозяйство, мать-пенсионерка под боком. А ты кто? Ты завтра в тайгу уйдёшь и сгинешь, а ребёнку расти надо.
— Ты его калечишь, Алёна, — глухо сказал я. — Ты из него раба растишь, как сама под матерью ходишь.
Тёща, стоявшая у печи, подала голос:
— Хватит лаяться. Собирай вещи….. Даём тебе два дня. Забирай свой инструмент, ружьишко своё… и уходи. Тёму не трогай, не береди пацану душу. Для него ты скоро станешь просто тенью, которая жила в соседней комнате.
Они были правы в одном: по закону, в этом глухом посёлке, я был никем. Мужчина в их мире — лишь временный элемент, расходный материал.
Я посмотрел на закрытую дверь детской. Сердце заныло. Уйти просто так? Оставить его им на растерзание?
— Хорошо, — сказал я, медленно поднимаясь. — Два дня, так два дня. Но эти два дня я буду жить здесь. И делать буду то, что посчитаю нужным.
В голове стучала только одна мысль: железная дверь в погребе. Если тесть так тщательно её запирал, а тёща так боится, что я туда зайду — значит, там лежит мой единственный козырь.
************
Я дождался, пока в доме всё затихло. Скрип половиц наверху прекратился, свет погас. Взяв мощный налобный фонарь и монтировку, я проскользнул в сени, а оттуда — в ледяную пустоту подпола.
Запах изменился. Раньше пахло подгнившей картошкой и сырой землёй, теперь же в нос ударил тяжёлый, сладковатый дух старой крови и застоявшейся химии. Я подошёл к железной двери. Замок поддался на удивление легко, будто ждал меня.
Когда створка со стоном отворилась, луч фонаря выхватил из тьмы не просто подвал, а настоящее капище.
На стенах висели доски, на которых охрой и углём были выведены жуткие твари. Козлиные головы с человечьими глазами, многорукие тени, вплетённые в древесные корни. Это не была «старая вера». Это было нечто первобытное, пришедшее из таких глубин тайги, куда не заглядывало солнце.
Я повёл фонарём правее. В каменных нишах, вырубленных в породе, лежали части тела. Аккуратно, почти с любовью разложенный по суставам старый Марк Аврельевич. Кожа его пожелтела, как пергамент, а пустые глазницы смотрели в потолок с немым ужасом.
Меня вывернуло. Зажав рот ладонью, я шагнул в соседний отсек, за занавеску из мешковины. И там я почти закричал, но крик застрял в горле комом.
На топчане, залитые бурой, уже запекшейся коркой, лежали Алёна и Марья Ильинична. Их лица были изрезаны странными символами, похожими на клейма. Судя по состоянию тел, я думаю они были мертвы уже как минимум две недели…
В голове зашумело. Если они здесь, внизу, холодные и мёртвые… то кто сейчас спит наверху в тёплых постелях? Кто заставлял Тёму стоять на горохе? Кто варил мне кашу сегодня утром?
Я вспомнил, как «жена» вчера холодно смотрела на меня. Её кожа казалась слишком натянутой, а движения — слишком правильными, механическими.
Вдруг сверху, из жилого дома, донёсся отчётливый звук. Хлопнула дверь. Пират во дворе зашёлся в захлёбывающемся, смертном вое, который тут же оборвался хрипом.
А потом я услышал шаги. Прямо над головой, по доскам пола мастерской. Тяжёлые, уверенные шаги. И тонкий, испуганный голос Тёмы:
— Папа? Ты тут? Бабушка сказала, что ты пошёл за подарком…
Я замер, выключив фонарь. В кромешной тьме катакомб я слышал, как моё сердце колотится о рёбра. Сверху, из-за двери погреба, послышался голос «тёщи» — ласковый, певучий, но с хирпотцой:
— Пётр, выходи. Зачем ты полез, куда не просили? Мы ведь почти договорились. Мы бы отпустили тебя…
****************
Я рванул вверх по лестнице. Меня попыталась перехватить тёща — или то, что носило её кожу. Она двигалась странно, рывками, будто кости внутри неё гнулись не в ту сторону. Я с силой толкнул её в грудь; на ощупь она была твёрдой и холодной, как промороженное что то. Существо отлетело к стене, издав сухой, щёлкающий звук, а я, не оборачиваясь, вылетел на крыльцо.
Снег под ногами взрывался белой пылью. Я летел через двор, перемахнул через забор и выскочил на пустую улицу. Кедровый Ключ спал под гнётом ледяного неба. Косые, тусклые фонари выхватывали из темноты небольшие участки.
Пробежав метров сто, я остановился, жадно хватая ртом морозный воздух. Лёгкие горели. Я обернулся.
Там, в сером мареве, двигалась тень. Она не бежала, она шла — медленно, ровно, плавно переставляя длинные ноги. В свете дальнего фонаря мелькнул знакомый платок. Марья Ильинична. Или Алёна? С такого расстояния в этих сумерках они казались одинаковыми — чёрными изломанными силуэтами на белом фоне. Тень не звала меня, не кричала. Она просто сокращала расстояние, и в этой тишине было больше угрозы, чем могло быть в любом страшном звуке.
— Господи, помилуй... — прохрипел я и припустил во весь дух к дому Савельича.
***********
Савельич жил на другом конце посёлка, ближе к реке. Старый охотник, он всегда держал под рукой заряженную двустволку и не верил ни в бога, ни в чёрта.
Я взлетел на его крыльцо и забарабанил в дверь так, что зазвенели стёкла.
— Савельич! Открывай, старый чёрт! Савельич!
За дверью послышалась возня, щёлкнул засов. На пороге показался заспанный дед в заношенном тулупе, с «курковкой» наперевес.
— Пётр? Ты чего среди ночи шумишь? На тебе лица нет, будто самого лешего встретил.
Я ввалился внутрь, захлопнул дверь и привалился к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках.
— Там... в погребе... Савельич, там трупы. Настоящие. А по улице за мной... оно идёт. Оно в их шкурах, Савельич!
Старик нахмурился, его колючие глаза за стёклами очков сузились. Он не стал смеяться или крутить пальцем у виска. Он молча подошёл к окну, отодвинул засаленную шторку и долго смотрел в темноту улицы.
— Пришли, значит, — тихо проговорил он, и в его голосе я услышал не страх, а какую-то горькую обречённость. — Марк Аврельевич их долго сдерживал, видать, сорвались с цепи.
**********
— Ты с ума сошёл, Савельич? — я чуть не выронил кружку с водой, которую он мне сунул. — Какое «бежать»? У них там Тёма! Мой сын!
Старик посмотрел на меня как на покойника. Его рука, сжимавшая цевьё ружья, заметно дрожала.
— Тёма... — эхом отозвался он. — Да твой ли он теперь, Петя? Марк, когда идола того с капища притащил, всё бредил. Говорил: «Плоть — это только одежда». Он верил, что лесные духи могут входить в человека, если их правильно позвать. Сперва он сам их призывал, хотел бессмертия попросить. Видать, и дождался.
Мы не стали ждать рассвета. Савельич вручил мне вторую двустволку, сунул мне патронташ, набитый пулевыми и крупной дробью. Мы вышли в морозную ночь. Снег под ногами казался серым пеплом.
Пока мы шли по пустой улице, я сбивчиво шептал ему про катакомбы, про распоротого тестя и мёртвую Алёну. Савельич слушал молча, лишь крепче сжимал зубы.
— Марк под домом не погреб рыл, — бросил он на ходу. — Он типа языческого обряда готовил что-то. Кровью их подкармливал, чтобы они в посёлок не вышли и желанье его исполнили. А теперь, видать, договор кончился.
Мой дом встретил нас гробовой тишиной. С виду всё было нормально: из трубы шёл лёгкий дымок, в окне горницы горел тусклый свет ночника. Будто и не было того ужаса в подвале. Будто за столом всё ещё сидит моя жена и ворчит тёща.
Мы зашли в калитку. Пират... бедный мой пёс. Он лежал у конуры, свернувшись калачиком, будто спал, но снег под ним был чёрным.
— Тихо, — шепнул Савельич, взводя курки. — В дом не суйся сразу. Смотри в окна.
Я прильнул к стеклу. Внутри, в тёплом свете лампы, на полу сидел Тёма. Он играл с деревянными кубиками, строил какую-то странную, перекошенную башню.
***********
Мы ворвались в дом. В нос ударил густой, приторный запах. Савельич повёл стволом по углам, а я замер, глядя на сына.
Мальчик медленно повернул голову, и в его взгляде не было детской наивности — на меня смотрел мудрый, холодный и бесконечно злой старик.
— Здорово, старый друг, — произнёс Тёма хриплым, низким голосом Марка Аврельевича. — Давно не заходил. Всё прячешься?
Савельич побледнел.
— Ты… ты зачем в дитё залез, ирод? — прохрипел старик.
— Плоть — это только одежда, я же говорил тебе, — «сын» криво усмехнулся. — Моё старое тело износилось, его пришлось оставить. А это… свежее. Чистое. Подходит мне… гены знаешь ли нельзя исключать…
Я хотел кинуться к нему, вытрясти эту мразь из маленького тела, но тут из тени коридора вышли они.
Это уже не были Алёна и Марья. Это были биологические конструкты, слепленные из того, что лежало в катакомбах. Кожа на них была натянута так сильно, что кое-где лопнула, обнажая волокнистые, серо-синие мышцы. Пальцы Алёны удлинились, суставы вывернулись назад, превратив руки в подобие костяных серпов. Тёща двигалась на четырёх конечностях, её позвоночник выгнулся дугой, прорывая ткань одежды острыми шипами позвонков. Их лица остались узнаваемыми, но челюсти были вывихнуты, а зубы казались слишком длинными для человеческого рта.
— Мои сторожа, — гордо кивнул Тёма-Марк на этих чудовищ.
Существа замерли, издавая тихий, клокочущий звук, похожий на кипение жижы. Они не нападали — они ждали команды того, кто сидел в теле шестилетнего мальчика.
*************
— Савельич, — прошептал я, не сводя глаз с «сына». — Не стреляй в пацана. Отвлеки этих сук.
Я рванул ворот рубахи, разрывая шнурок.
— Тёма! — закричал я, бросаясь вперёд. — Помнишь, как мы с тобой на речку ходили? Помнишь, как ты Пирата из рук кормил? Это не ты говоришь, слышишь?!
Существо-Алёна прыгнуло. Она двигалась с невероятной скоростью, её серповидные руки рассекли воздух в дюйме от моего лица. Савельич грохнул из обоих стволов, картечь разворотила плечо твари, отбросив её. Но вторая, та, что была тёщей, уже заходила сбоку, выставив костяные шипы.
Я не смотрел на них. Я прыгнул прямо к столу, схватил Тёму за плечи и с силой прижал алюминиевый крестик к его лбу.
Раздался шипящий звук, будто раскалённое железо опустили в ледяную воду. Из-под крестика повалил серый, зловонный дым. Лицо мальчика исказилось, глаза закатились, и из его рта вырвался нечеловеческий, многоголосый вопль — так кричит старое дерево, когда его валит буря.
— Вон! — взревел я, вдавливая металл в кожу. — Пошёл вон из моего сына!
Комната наполнилась неистовым грохотом. Твари забились в конвульсиях, их искалеченные тела начали распадаться, теряя форму. Тёма обмяк в моих руках. Марк Аврельевич внутри него захлебнулся собственным криком.
******************
ЭПИЛОГ
Мы уехали той же ночью. Савельич вывел нас через старую просеку на федеральную трассу, где я поймал попутку до района. Я не оглядывался. Мне казалось, что если я посмотрю назад, то увижу, как над Кедровым Ключом смыкаются чёрные лапы сосен, пряча в своих недрах и развалившийся дом, и катакомбы, и всё то, что когда-то было моей семьёй.
Прошёл год. Мы осели в небольшом городке за триста километров от тайги. Я устроился в мебельный цех, Тёма пошёл в первый класс. Мальчик стал тихим, часто смотрел в окно на затянутое смогом небо, но кошмары его, вроде бы, отпустили. Я понемногу начал дышать. Алюминиевый крестик я больше не снимал, веря, что он — мой последний оберег от того лесного морока.
В тот вечер я задержался на смене: пришёл крупный заказ на массив дуба. Домой шёл уставший, но с лёгким сердцем — купил Тёме новый конструктор, о котором он просил.
Я открыл дверь своим ключом. В квартире было накурено, хотя я никогда не курил... Из кухни доносился женский смех — хриплый, неприятный, до боли знакомый. У меня внутри всё похолодело.
Я зашёл на кухню и замер.
За столом, заваленным объедками и пустой тарой, сидел мой семилетний сын. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки. Рядом сидели две девки — потасканные, с размазанной тушью, они заискивающе заглядывали Тёме в глаза. Мальчик небрежно держал в руке тяжёлую стопку, его маленькие пальцы сжимали стекло с пугающей уверенностью взрослого мужика.
— Тёма? — выдохнул я, и пакет с конструктором выпал из моих рук. — Это что такое? Откуда они здесь?
Сын медленно повернул голову. На его лице не было и тени детского испуга. Он посмотрел на меня теми самыми холодными, жёлтыми глазами, которые я видел в ту жуткую ночь в Кедровом Ключе. Он криво усмехнулся, обнажив мелкие зубы.
— О, кормилец вернулся, — голос Тёмы был густым, надтреснутым, с явной хрипотцой Марка Аврельевича. — Чего встал в дверях, как пришлый?
Я схватился за ворот, нащупывая крестик, но Тёма лишь громко, заливисто расхохотался, и девки подхватили этот смех, похожий на стрёкот саранчи.
— Брось ты эту блестяшку, Петька, — мальчик ловко опрокинул стопку и выдохнул, не поморщившись. — Ты и впрямь поверил, что я ушёл? Кино пересмотрел, что ли? Думал, крестик мертвого бога против древней крови сработает? Я просто ждал, пока ты нас подальше отвезёшь, в город, где людей побольше, в этом теле было бы проблематично добраться и обустроиться самому...
Он встал на табуретку, возвышаясь над столом, и его тень на стене внезапно вытянулась, отражая ветвистые рога и когтистые лапы.
— Самое интересное, зятёк, только начинается, — прошипел он, и в этот миг я понял, что языческая тайга никуда не делась. Она просто переехала вместе с нами.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна