начало истории
Лоран, всё это время наблюдавший сцену с застывшим лицом, внезапно достал коробочку с обручальными кольцами и положил её на ближайший стол.
— Свадьбы не будет, — произнёс он холодно. — Наше партнёрство также считаю законченным, мсье Терещенко. Я не сотрудничаю с людьми, для которых ложь — приемлемый инструмент. По поводу контрактов свяжитесь с моими юристами.
Лицо Бориса Николаевича побагровело.
— Ты не можешь просто так разорвать наши соглашения! Это миллионные убытки!
— Могу, — отрезал Лоран. — Читайте раздел о форс-мажорных обстоятельствах и морально-этических нарушениях. Думаю, инсценировка смерти и намеренное сокрытие семейного положения вполне подпадают под этот пункт.
Он повернулся к Лаврентию.
— Мне жаль, друг мой. Я не знал. Клянусь, я не знал.
— Верю, — просто ответил Лаврентий. — И мне тоже жаль.
Взяв Мирона на руки, он направился к выходу. В дверях он обернулся и встретился взглядом с Ириной в последний раз. В её глазах стояли слёзы, но он уже не мог сказать, искренние они или нет. Да, это и не имело значения.
Когда они ушли, в роскошном зале Коралла воцарилась гробовая тишина. Ирина опустилась на стул, глядя в пустоту перед собой. Лоран уже вышел, не желая оставаться ни минуты дольше. Гости растерянно переговаривались, не понимая, что произошло. Елена Павловна подошла к мужу и впервые за много лет посмотрела на него без привычного страха.
— Ты разрушил жизнь нашей дочери своим эгоизмом, Борис, — сказала она тихо. — И мою заодно.
Борис Николаевич рухнул на стул, внезапно постаревший на десяток лет. Его империя, построенная на умении манипулировать и контролировать, начала рушиться, как карточный домик, лишившийся всего одной карты в основании.
— Я хотел, как лучше… Для неё.
— Для всех нас? Нет, — покачала головой Елена Павловна. — Ты хотел, чтобы было по-твоему. Это разные вещи.
Лаврентий и Мирон вернулись в Зеленоморск три дня спустя. Всю дорогу они почти не разговаривали, каждый по-своему переваривал случившееся. Мирон много рисовал цветными карандашами, которые всегда носил с собой. На его рисунках были море, их домик, Вероника и большое солнце, согревающее всё вокруг.
Когда поезд подъехал к станции, они увидели на перроне знакомую фигуру. Вероника ждала их, прикрывая глаза от солнца ладонью и высматривая в окна вагонов.
— Смотри, папа, Вероника! — Мирон прильнул к окну, его лицо озарилось первой за эти дни искренней улыбкой.
Они вышли из вагона, и Мирон бросился к Веронике, обнимая её с разбегу. Она подхватила его, кружа в воздухе, а потом посмотрела на Лаврентия без вопросов, без упрёков — просто с пониманием и теплотой, которые были важнее любых слов.
— С возвращением, — сказала она тихо.
— Вероника… — Мирон обхватил её шею маленькими руками. — А ты будешь моей мамой? Настоящей?
Она замерла, глядя на Лаврентия широко раскрытыми глазами. В них читался вопрос, который она не решалась произнести вслух.
— Нача…
Лаврентий перебил её.
— Об этом нужно спрашивать не только Веронику, но и меня, — сказал он сыну с деланной строгостью. — И такие вопросы не на вокзале задают.
Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку, купленную вчера в городе, пока Мирон спал в гостинице.
— Я собирался сделать это более романтично, — сказал он, открывая коробочку, в которой поблёскивало скромное кольцо с бирюзой цвета их моря.
- Но, видимо, судьба решила иначе. Вероника, ты выйдешь за меня? За нас?
Её глаза наполнились слезами, и Мирон тут же встревожился.
— Ты плачешь? Ты не хочешь быть моей мамой?
— Хочу, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Очень хочу. Просто иногда люди плачут от счастья.
— Странные эти взрослые, — серьёзно заметил Мирон, вызвав у обоих приступ смеха, первого искреннего смеха за много дней.
Год спустя их дом расцвёл и преобразился, как и сад вокруг него.
Лаврентий превратил террасу в летнюю мастерскую, где работал над заказами для музеев и частных коллекционеров. Его талант получил признание не только в их маленьком городке, но и за его пределами. Вероника продолжала работать с детьми, но теперь вела частную практику в пристройке к дому.
Мирон готовился пойти в школу, серьёзный мальчик с вдумчивыми глазами и заразительным смехом, обожающий своего младшего братика, которому вот-вот должно было исполниться три месяца.
Письмо от Лорана пришло неожиданно — обычный конверт с французскими марками, надписанный аккуратным почерком. Лавренций прочитал его в одиночестве, сидя у моря, а вечером пересказал содержание Веронике.
Лоран писал, что после несостоявшейся свадьбы провёл несколько месяцев в своём винограднике во Франции, обдумывая жизнь и делая выводы.
Затем вернулся в Россию, но уже с другими целями. Он открыл собственную галерею в Санкт-Петербурге, специализирующуюся на культурном обмене между Россией и Францией.
— Я нашёл своё призвание, — писал он, — И что более важно, нашёл настоящую любовь с русской художницей, творчество которой представлял в своей галерее.
Она настоящая, Лаврентий, без масок и игр. С ней я понял, насколько пустыми были мои прежние отношения.
Он упомянул, что слышал о крахе бизнеса Бориса Терещенко.
После разрыва их партнёрства последовали другие расторжения контрактов, затем расследования налоговой службы. Об Ирине он не знал ничего.
— Надеюсь, она найдёт свой путь, хотя он наверняка будет сложным.
Лоран заканчивал письмо приглашением посетить его галерею и обещанием приехать в гости.
В тот вечер, укладывая Мирона Лаврентий заметил, что мальчик достал из-под подушки фотографию — старый снимок Ирины, который он хранил все эти годы.
— Папа, — Мирон посмотрел на отца серьёзными глазами. — Она была красивая, но грустная внутри, да?
Лаврентий присел на край кровати, удивляясь проницательности сына.
— Да, — ответил он. — Наверное, так и было.
— А ты всё ещё сердишься на неё за то, что она нас оставила?
Лаврентий задумался. За прошедший год он много размышлял о прошлом, о боли и обмане, о своей слепоте и её слабостях. И постепенно пришёл к пониманию, которое не мог бы выразить словами раньше.
— Нет, сынок, я не сержусь, — наконец ответил он. — Гнев — слишком тяжёлая ноша, чтобы нести её годами. Я простил её не для неё, для себя, чтобы двигаться дальше.
— Как с теми старыми картинами, которые ты лечишь? — спросил Мирон. — Ты снимаешь грязь, чтобы они снова стали красивыми?
Лаврентий улыбнулся метафоре, такой точной в своей детской простоте.
— Что-то вроде того. Только с картинами проще, они не сопротивляются, когда их пытаешься очистить. А люди часто держатся за свою грязь, думая, что это и есть их сущность.
— Я тоже не сержусь на неё, — серьёзно сказал Мирон, убирая фотографию обратно под подушку. — Но я рад, что у меня теперь есть настоящая мама, которая меня не оставит.
Лаврентий поцеловал сына в лоб и выключил свет. Выйдя на террасу, он увидел Веронику, стоящую у перил и смотрящую на звёзды. Подойдя сзади, он обнял её.
— Знаешь, — сказал он тихо. — Мирон спросил меня об Ирине. И я понял, что действительно простил её.
Вероника повернулась к нему.
— И это правильно, — она коснулась его щеки.
— Прощение освобождает не того, кого прощаешь, а тебя самого.
Они стояли, обнявшись под звёздным небом, слушая шёпот волн и тихое дыхание спящих сыновей за открытым окном.