(в духе Александра Грина)
В приречной деревушке, где домики, словно испуганные птенцы, жмутся к воде, а лодки покачиваются на волнах с ленивой грацией сытых котов, жили два непохожих, но неразлучных братика — Маша и Ваня.
Маша, бурый, как медвежонок, с белоснежной грудкой и изумрудными глазами, вечно рвался навстречу приключениям. В его взгляде мерцали отблески неведомых далей, а сердце билось в такт неумолчному призыву дальних берегов. Ваня же, пухлый красавец окраса red point, словно персиковая булочка, с небесно‑голубыми глазами, предпочитал созерцать мир с крыльца, мурлыча под тёплым солнышком. В его неторопливых движениях таилась мудрость веков, а в глазах отражалась безмятежность небесных просторов.
Однажды майским утром, когда река отливала серебром в лучах восходящего солнца, коты решили отправиться в путешествие — проплыть по реке, узнать, что таится за поворотом. С собой они взяли лишь верёвочку да маленький мешочек для находок. Воздух был напоён ароматом цветущих лугов, а река, словно живая, манила вдаль своим таинственным шёпотом.
— Пойдём, Ваня! — позвал Маша, перепрыгивая с причала на старую лодку. Его голос звенел, как утренний ручей. — Говорят, за излучиной растут волшебные кусты мататаби!
Ваня, хоть и сомневался, не стал отказывать другу. Лодка тихо отчалила, подхваченная неторопливым течением. Река неспешно несла их вперёд, открывая один за другим свои сокровенные уголки — то заросшие осокой заводи, то песчаные косы, то тенистые заросли, где птицы перекликались на неведомом языке.
Находка
Минули два часа пути. Река вилась между заросших осокой берегов, а коты, разморенные солнцем и мерным покачиванием лодки, уже начали дремать. Но вдруг Маша вскочил, и в его изумрудных глазах вспыхнул огонь первооткрывателя:
— Смотри! — он указал лапой на берег, где среди серебристого ивняка темнели густые заросли.
Они пристали к берегу. Среди листвы и вправду виднелись узловатые ветки мататаби. Аромат, который они источали, был настолько манящим, что у обоих котов затрепетали усы, а сердца забились чаще.
— Вот это удача! — промурлыкал Маша, срывая пару побегов. Его голос дрожал от восторга.
Ваня осторожно обнюхал находку, вдыхая пьянящий аромат:
— Давай возьмём только две палочки — остальное оставим на потом. В этом мире должно оставаться место для новых чудес.
Устроившись в тени старого пня, они принялись грызть ароматные ветки. Время словно остановилось: солнце играло в их шерсти золотыми искорками, река шептала свои вечные тайны, а мататаби дарило блаженство, от которого мир становился ярче, а тревоги растворялись в безмятежности.
Заблудились
Когда действие волшебного растения начало ослабевать, коты огляделись — и похолодели. Они не узнавали места. Высокие камыши, словно стражи неведомого царства, скрывали берег, а река, казалось, потекла в другую сторону, насмехаясь над их растерянностью.
— Маша, — тихо произнёс Ваня, и в его голосе прозвучала непривычная тревога, — мы заблудились.
— Не может быть! — он вскочил, озираясь. Его глаза метались по незнакомым очертаниям берегов. — Мы же просто играли…
Они бросились вдоль берега, то и дело останавливаясь, чтобы принюхаться. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в багряные тона, когда впереди показался просвет.
Встреча с Птичником
Выйдя на открытое место, коты увидели ветхую хижину, окружённую клетками с птицами. Строение казалось частью самого леса — настолько органично оно вплеталось в пейзаж. Но было в нём что‑то тревожное, будто сама тишина здесь звучала иначе.
На крыльце сидел сутулый старик с пронзительными глазами — Птичник, о котором ходили недобрые слухи. Его фигура, окутанная вечерним сумраком, казалась воплощением древних тайн. Длинный плащ, словно сотканный из теней, облегал худощавую фигуру, а пальцы, тонкие и цепкие, напоминали ветви старого дерева.
— А‑а‑а, гости, — прошипел он, и его голос, низкий и скрипучий, пробрал котов до самых костей. — Как раз нужны помощники для моих пернатых друзей…
Маша инстинктивно прижал уши, его шерсть встала дыбом:
— Бежим!
Но Птичник уже шагнул к ним, протягивая крючковатые пальцы. В его глазах мерцал недобрый огонь, а вокруг него словно сгущалась тьма.
Ваня, обычно неторопливый и рассудительный, в этот раз действовал молниеносно. Он схватил одну из палочек мататаби и швырнул её прямо в лицо старику.
— Что за… — Птичник закашлялся, отступая. Аромат мататаби, столь сладостный для котов, оказался для него невыносимым. Он замахнулся, но его движения стали неуверенными, а взгляд — растерянным.
Побег и возвращение
Коты рванули прочь, петляя между кустов, словно две тени, гонимые ветром. Они бежали, не разбирая дороги, чувствуя, как страх подгоняет их лапы. Сердце Маши колотилось, как пойманная птица, а Ваня, несмотря на свою комплекцию, мчался с невиданной прытью.
Наконец, когда последние лучи заката окрасили небо в алые тона, они оказались у знакомой излучины. Там, среди серебристых ив, стояла их лодка — словно верный друг, терпеливо ждущий возвращения хозяев.
— Быстрее! — скомандовал Маша, запрыгивая на борт. Его голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая решимость.
Ваня последовал за ней, и лодка, подхваченная течением, понеслась вниз по реке. Вода, отражая угасающий закат, казалась расплавленным золотом, а берега медленно растворялись во тьме.
Лишь когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, они позволили себе расслабиться. Лодка скользила по тёмной воде, а коты, утомлённые, но счастливые, дремали под мерный плеск волн.
— Знаешь, — тихо сказал Маша, глядя на звёздное небо, где одна за другой зажигались далёкие светила, — я думал, что мы навсегда останемся в той глуши. Что река унесёт нас в неведомые края, где нет ни дома, ни тепла…
— Мы вместе — значит, мы справимся с чем угодно, — ответил Ваня, прижимаясь к брату. Его голос звучал спокойно и уверенно, как шёпот реки в ночи. — Ведь даже в самой тёмной глуши всегда найдётся тропа домой.
Лодка скользила по тёмной воде, а коты, утомлённые, но счастливые, дремали под мерный плеск волн. Впереди ждала родная деревня, тёплый очаг и новые приключения — но уже без рискованных заплывов за мататаби.
Эпилог
С тех пор Маша и Ваня часто вспоминали своё путешествие. Они по‑прежнему любили мататаби, но теперь брали его лишь понемногу и всегда возвращались домой до заката. А Птичник… говорят, он до сих пор чихает при одном запахе этого растения. И когда ветер доносит до его хижины тонкий аромат, старик вздрагивает, а его глаза на мгновение вспыхивают недобрым огнём — словно память о том дне навсегда осталась в его душе, как шрам от неосторожного прикосновения к чуду.