После того вечера Антошка больше не мог смотреть на лагерь прежними глазами. Всё здесь стало резче: колючая проволока — злее, крики — громче, немецкая речь — тяжелее. Но сильнее всего изменилась тишина. В ней теперь было слишком много мыслей.
Ольга поправлялась медленно. Она говорила мало, часто замолкала, словно экономила силы. Антошка чувствовал это даже через стену. Он научился различать её дыхание, её паузы, то, как она замолкала перед болью. Это пугало сильнее побоев.
Днём он работал, как и раньше, таскал ящики, опускал глаза, когда проходил Рихтер. Но внутри что-то росло, туго и тяжело, как сжатая пружина. Страх никуда не делся — он просто перестал быть главным.
Однажды Семён подсел к нему ближе обычного. Старик кашлянул, огляделся и заговорил почти беззвучно:
— Ты, парень, глаза прячь. Слишком живые они у тебя стали.
Антошка хотел отмахнуться, но Семён продолжил:
— Когда у человека есть ради кого жить — он либо спасается, либо гибнет. Третьего здесь не дают.
Вечером Антошка спросил:
— Ты говорил когда-то про трубу… Это правда?
Семён долго молчал.
— Правда, — наконец сказал он. — За кухней. Старая дренажная. Почти сгнила. Немцы о ней забыли. Но выйти через неё — не значит уйти.
— А значит?
— Значит начать путь.
Слова эти не дали Антошке покоя. Ночью он почти не спал, прислушиваясь к каждому шороху. Когда Ольга заговорила, он понял: назад дороги уже нет.
— Ты сегодня другой, — сказала она тихо.
— Я устал бояться, — ответил он.
Она долго молчала.
— Я тоже, — сказала наконец. — Но страх иногда спасает.
— А иногда убивает, — возразил Антошка.
На следующий день случилось то, чего он боялся. Николая вызвали к Рихтеру. Вернулся он избитый, с разбитой губой, но с прямой спиной.
— Они ищут беглецов, — сказал он вечером. — В соседнем лагере двоих поймали. Теперь здесь будут копать глубже.
Фогель стал появляться чаще. Он останавливался у бараков, смотрел, словно запоминал. Один раз его взгляд задержался на Антошке слишком долго. От этого взгляда холод пробежал по спине.
Антошка понял: времени нет.
— Если идти, то скоро, — прошептал он Семёну.
— Я стар, — ответил тот. — Мне не дойти.
— Но ты знаешь дорогу.
Семён кивнул.
— А ты знаешь, ради кого идёшь.
Ночью Антошка рассказал Ольге о трубе. Не о плане — только о возможности.
— Ты сможешь идти? — спросил он.
— Если нет — умру здесь, — ответила она спокойно. — Так что да. Смогу.
В её голосе не было бравады. Только выбор.
Антошка сидел у стены, сжимая пальцы. Он думал о том, что раньше боялся умереть. Теперь боялся остаться.
Он понял главное: лагерь ломает не тело — он ломает ожидание. И если не сломаться вовремя самому, сломают окончательно.
В темноте Антошка закрыл глаза и впервые позволил себе представить дорогу. Лес. Тишину без сапог. Ольгу рядом.
Это была не мечта.
Это был план, который начинал дышать.
Подписывайся на канал 🍀 если рассказ понравился ставь лайк 👍