Я почти не помню то последнее лето перед тем, как упорхнуть из родительского гнезда. Оно точно не воспринималось как последнее. Лето и лето. Подготовка к отъезду, празднование семнадцатилетия и прочие активности. Оглядываясь назад, понимаешь, что это и был тот самый переход из юности во взрослую жизнь, про который говорили на выпускном. «Да я даже не знаю, что там, за дверью в лето». Где-то над Москвой маячили лёгкой дымкой новые повседневные слова — «ответственность» и «осознанность». Ты тоже делала на это упор, повторяя, что в Бауманку проще поступить, чем потом не вылететь. Так что дальше всё зависело только от меня. Но в целом тебе было совсем не до меня — как писал раньше, бабушке становилось хуже, ты была поглощена этими заботами. Ты говорила, что студенчество будет интереснее школы, а я пытался представить себе эту новую жизнь: универ, общежитие, новых людей. Помню, как волнение накатывало приступами, и чем ближе был день отъезда, тем сильнее, пока не превратилось в настоящее цунами.
Мы с Серёгой сели в поезд солнечным пятигорским утром двадцать пятого августа, и волнение отступило, чтобы вернуться ранним утром двадцать шестого, когда проводница стала будить всех перед санитарной зоной Москвы, чтобы успели умыться и привести себя в порядок. Скажу честно — я совершенно не задумывался, что в Москве может быть совсем другая погода и что смена дня и ночи происходит по-другому. Во время поступления мы пару раз замечали, что вечером было не по-кавказски светло, но списывали это на случайность. А тут… Я открыл шторку. Поезд медленно-медленно тащился мимо полустанка вроде «Москва-Товарная», и с перрона на меня смотрел карикатурный, нахохлившийся от холода мужик в кепке и куртке. Руки в карманах, взгляд усталый, сигарета в зубах, глаз привычно щурится от дыма. Мы встретились взглядами. Я поймал его унылое настроение и окончательно осознал, насколько мои летние шорты и футболка с Кобейном не соответствуют погоде. «Hello, hello, hello, how low»… Если ты про температуру за окном, Курт, то я и сам не знаю, но — low. Очень low. Серёга тоже выглянул в окно и хмыкнул. Он хотя бы был в джинсах.
Совсем не помню, как мы добрались до общежития, получали комнату и заселялись. Помню, что когда открыли дверь в нашу новую обитель, кровать стояла дыбом посреди стены, а матрасом на полу было прикрыто нечто скверно пахнущее. Но у нас хотя бы был работающий холодильник и шкаф! А это уже воспринималось как огромный плюс.
И обязательное действие — позвонить домой, сообщить, что всё в порядке и мы доехали. В далёком девяносто седьмом для этого нужно было сходить на телеграф и заказать межгород. Почту и телеграф нашли быстро, а дальше встал немой вопрос, как у Высоцкого: почему тут «в кредит по талону предлагают любимых людей»?
Но в целом процесс был простым для того уровня техники. Сначала диктуешь город, код, номер, потом ждёшь, пока телефонистки соединяют. И вот наконец слышишь заветное: «Третья кабинка!» — а потом уже, как в той же песне: «А, вот уже ответили. Ну, здравствуй, это я…»
В этом же году, но позже, появились карточки, по которым можно было звонить с обычного телефона-автомата по межгороду — вводишь последовательность цифр, и — вуаля. В общежитии был один такой автомат в коридоре на первом этаже. И очень много желающих позвонить. Поэтому нужно было ждать свою очередь, а длительность разговоров сокращать до дежурных фраз.
Самыми тёплыми коммуникациями были, конечно, письма. Можно было основательно изложить и расписать всё, что происходит вокруг — от бытовых проблем до успехов в учёбе. Письма из дома — как лакомый кусок твоего пирога: вкусно, сытно и с приятным послевкусием. А потом можно было смаковать ответ. Обычно ты вкладывала письмо в регулярные посылки, которые передавались с проводниками поездов. Тащишь ту коробку с вокзала домой, открываешь — и сразу к письму. Сказка…
Так начиналась новая самостоятельная жизнь. Спасибо за поддержку, мам. Не представляю, насколько сложно вам с отцом было ввязаться ещё и в моё обучение в девяностых.