Шесть конвертов с шестью адресами незнакомых Вер Петровых, разбросанных по всему Ленинграду, лежали на столе. Шанс — один из шести. Анна Михайловна обвела дрожащим пальцем строчку в тетради: «Нить Ариадны. Иваново. 1943 год». «Мы запускаем бумажные кораблики, Наденька, — прошептала она. — Один из них должен доплыть».
Их новая жизнь в Слободке напоминала осторожное выстраивание хрупкого мостика над глубоким оврагом прошлого. Дни обрели суровый, но наполненный смыслом ритм. Анна Михайловна вставала затемно, чтобы успеть растопить печь у Агафьи Семёновны, принести воды и приготовить на день какую-нибудь еду — чаще всего пустые щи из старой капусты и горсть пшена. Надя уходила на фабрику к шести утра. Вечером, при тусклом свете керосиновой лампы (электричества в их каморке не было), они сидели за столом, составленным из доски и двух кирпичей.
Именно за этим столом началась их «кампания» по поиску Веры. Анна Михайловна принесла из сберкассы толстую общую тетрадь и остро отточенный карандаш. На первой странице она вывела: «Верочка. Начало поисков — январь 1948 г.»
— Система нужна, — деловито говорила она Наде, и в этой деловитости сквозил тот самый стержень, что не позволил ей сломаться в лагере. — Будем действовать по всем направлениям. Первое — официальные запросы. Второе — объявления в газетах. Третье — расспросы. Устная память людей иногда важнее любой бумажки.
Она писала письма. В Министерство государственной безопасности с просьбой предоставить информацию о месте отбывания наказания и дальнейшей судьбе (она всё ещё не решалась написать «о реабилитации») Веры Петровой. В архив детских домов Горьковской области. Во Всесоюзное общество «Знание», где до ареста работал Иван Петрович, — вдруг кто-то из старых коллег что-то слышал. Каждое письмо она переписывала по нескольку раз на черновиках, добиваясь идеального сочетания почтительности и настойчивости, чтобы письмо не выбросили, не прочитав.
Надя, глядя на эту кипучую деятельность, чувствовала смесь восхищения и щемящей боли. Мать словно пыталась наверстать потерянные годы, бросить все оставшиеся силы в эту одну воронку надежды. Иногда по ночам Надя слышала, как она ворочается и тихо плачет, но утром Анна Михайловна снова была собранной и целеустремлённой, с карандашом за ухом и тетрадью в руках.
Однажды в феврале Надя вернулась с фабрики раньше обычного — дали отгул за перевыполнение нормы. В комнате было пусто. На столе лежала открытая тетрадь, а рядом — свежий номер «Литературной газеты», которую Анна Михайловна, видимо, принесла из фабричной библиотеки. В газете было обведено карандашом одно стихотворение. Короткое, всего двенадцать строк, под названием «Сестрам». Оно было о памяти, о свете в окне, который ждут. И подпись: «В. Петрова».
Сердце Нади заколотилось как бешеное. Она схватила газету, вглядываясь в буквы. Стиль… она не разбиралась в поэзии, но что-то смутно знакомое, какая-то интонация была в этих строчках. «В. Петрова» — это могла быть и не их Вера. Петровых в стране — тысячи. Но почему именно это стихотворение нашла мать?
Дверь скрипнула. Вошла Анна Михайловна, отряхивая с валенок снег. Увидев Надю с газетой в руках, она замерла.
— Ты прочла?
— Мама… ты думаешь, это она?
— Не знаю, — честно сказала мать, снимая платок. Её лицо было возбуждённым. — Но это намёк. «В. Петрова». Стихи опубликованы в московском издании. Значит, автор либо живёт в Москве, либо имеет там связи. Я уже написала запрос в редакцию. Спросила адрес автора для переписки. Объяснила ситуацию. Может, нам хотя бы ответят, мужчина это или женщина, сколько лет.
Эта крошечная, почти призрачная зацепка всколыхнула в Наде что-то давно забытое. Она вспомнила Веру за столом в их московской квартире, сгорбившуюся над толстой тетрадью, в которую та переписывала чужие стихи своим аккуратным, округлым почерком. Она любила поэзию. Это факт. А этот факт теперь имел значение.
— Если это она… если она публикует стихи… значит, она жива. И она… она стала поэтессой? — с трудом выговаривала Надя, боясь сглазить.
— Не загадывай, — мягко остановила её Анна Михайловна, но в её глазах тоже горел огонёк. — Но это направление. Одно из многих.
Параллельно с поисками шло их медленное, болезненное узнавание друг друга. Они были как два солдата из разных рот, случайно встретившиеся после боя. Общий язык был, но опыт — разный, и шрамы — в разных местах.
Как-то раз Надя, вернувшись с работы, застала мать, стоявшую у их единственного окна и смотрящую в пустоту. В руке она сжимала ту самую семейную фотографию. На её лице было выражение такой безысходной тоски, что Надя испугалась.
— Мама?
Анна Михайловна вздрогнула, но не сразу смогла выйти из оцепенения.
— Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — О том, что я не помню, как пахли твои волосы, когда тебе было семь. Я пытаюсь вспомнить — и не могу. В лагере стиралось. Стирались запахи, оттенки голоса… Остались только общие контуры. И чувство вины. Оно не стирается.
Надя подошла и молча обняла её сзади, прижавшись щекой к её острым лопаткам.
— Я помню, как ты пела, когда гладила бельё, — прошептала она. — Какую-то песню про берёзу. Я не помню слов, но помню мелодию.
Анна Михайловна обернулась, её глаза были сухими и очень глубокими.
— Спой.
Но Надя не могла. Память удерживала ощущение, а не конкретику. Они стояли, обнявшись, и понимали, что некоторые пустоты уже не заполнить никогда. Их отношения были не возвращением в прошлое, а строительством чего-то нового на руинах.
В конце февраля пришёл первый ответ на их запросы. Не из редакции «Литературной газеты», а из архива. Сухая, отпечатанная на машинке справка: «Петрова Вера Ивановна, 1923 г.р., была направлена из детского дома №17 г. Горького в числе группы воспитанников на трудовое устройство в июле 1943 года на швейную фабрику «Красная заря» в г. Иваново».
Иваново. Это было уже что-то. На другой стороне листка дрожащей рукой Анна Михайловна вывела: «Нить Ариадны. Иваново. Фабрика «Красная заря». 1943 год».
— Надо писать туда, — сказала Надя, чувствуя, как в груди разливается странное, бодрящее тепло — смесь азарта и страха.
— Уже пишу, — ответила мать, доставая чернильницу и чистый лист. — И ехать надо. Письма могут затеряться, или ответят формальной отпиской. Нужно увидеть всё своими глазами. Поговорить с людьми.
— Но как? У нас денег на дорогу нет.
— Заработаем. Я уже договорилась с Агафьей Семёновной — буду зимой ей валенки катать, она сбывает на рынке. И у соседей по Слободке беру в починку бельё. А ты… если сможешь взять дополнительную смену…
— Смогу, — твёрдо сказала Надя.
Цель перестала быть абстрактной. Теперь у неё было название и координаты: Иваново, фабрика «Красная заря». Пусть с опозданием в пять лет. Но это было направление. Луч света в тёмном тоннеле.
В ту ночь Надя долго не могла уснуть. Она думала о Вере. Не о абстрактной «потерянной сестре», а о конкретной девушке, которая в 1943 году, в двадцать лет, прибыла на ткацкую фабрику в Иваново. Что она пережила? Как сложилась её жизнь? Уцелела ли её любовь к стихам? И главное — думала ли она о них? Искала ли?
За окном мороз рисовал на стёклах причудливые серебряные узоры. Где-то в этой бескрайней, холодной, израненной стране, возможно, в той же комнате в общежитии при фабрике, её старшая сестра, не зная, что мама жива и Надя найдена, тоже смотрела в ночь. И, может быть, тоже не теряла надежды.
Они теперь шли навстречу друг другу. Разными дорогами, через время и расстояние. Но шли. И это уже было чудом, не меньшим, чем прилёт снегиря в суровую зиму.
***
Путь к поездке в Иваново оказался тернистым. Деньги копились мучительно медленно. Зарплата Нади за дополнительные смены уходила на еду, дрова и выплату Агафье Семёновне. Анна Михайловна с утра до ночи катала валенки в промёрзшем сарае у хозяйки — тяжёлая, монотонная работа, от которой немели руки и болела спина. Она брала в починку бельё у соседей по Слободке, но платили ей копейками — чашкой муки, двумя картофелинами, старым платком.
Как-то вечером в начале марта, когда в печи догорали последние щепки, Анна Михайловна не смогла разогнуться после долгого сидения за валянием. Резкий спазм сковал поясницу, и она тихо вскрикнула, бледнея. Надя бросилась к ней.
— Всё хорошо, всё хорошо, — сквозь зубы повторяла мать, но её лицо покрылось испариной. Надя помогла ей лечь, растёрла спину скудными остатками камфорного масла. Под пальцами она чувствовала не просто худобу, а какую-то хрупкость, измождённость костей и мышц. Лагерь и голод сделали своё дело.
— Мама, хватит. Ты не выдержишь, — с ужасом прошептала Надя, укрывая её своим старым пальто поверх одеяла.
— Выдержу, — упрямо сказала Анна Михайловна, уткнувшись лицом в подушку. — Для Веры выдержу. Для тебя.
Но на следующий день, когда Надя вернулась с фабрики, она застала мать сидящей на табуретке, неподвижно глядящей в одну точку. Печь была холодной. Валяльные инструменты лежали нетронутыми.
— Агафья Семёновна сказала, что больше заказов нет, — монотонно произнесла Анна Михайловна. — Говорит, на рынке приезжие с валенками дешевле. А соседка Марфа… та, которой я платье чинила… сегодня сказала, что я ей подол криво пришила. Денег за работу не дала.
В её голосе не было обиды — только пустая, ледяная констатация факта. Это было страшнее истерики. Надя видела, как гаснет тот самый огонёк, что зажёгся в ней после их встречи. Как будто суровая реальность Слободки и всей послевоенной России методично гасила его, щепотка за щепоткой.
— Ничего, — быстро сказала Надя, начиная суетиться у печки, чтобы скрыть собственную панику. — Я поговорю с мастером. Может, мне переведут на более оплачиваемый участок. Или премию дадут.
Но разговор с мастером на следующий день закончился грубым отказом.
— Ты чего, Петрова, возомнила себя героиней труда? — краснолицый мужик фыркнул, выпуская ей в лицо облако махорочного дыма. — Все хотят на лёгкие участки. Работай, где поставили. И чтоб о премиях не мечтала — план еле-еле выполняешь.
Отчаяние начало подкрадываться и к Наде. Она смотрела на мать, которая с каждым днём становилась тише и словно прозрачнее, и чувствовала себя беспомощной. Они упёрлись в стену. Иваново было так же далеко и недостижимо, как в тот день, когда они только узнали о нём.
Именно в этот момент в их жизнь неожиданно вмешалась тетя Паша из общежития. Она нашла Надю у проходной фабрики в один из вечеров, закутанную в старый платок, и сунула ей в руки свёрток.
— Это твоей мамаше, — буркнула она. — У меня муж после фронта без ноги остался, не работает. А тут его сестра из деревни приехала, гостинцев привезла. Не пропадать же добру. И скажи… — тетя Паша неловко кашлянула. — Скажи, что у нас в общежитии девчонки собирают, кто что может. Денег нет, но вот… муки немного, крупы… Может, продать что на рынке, на билет скопить. Все мы тут как сироты. Кому, как не нам, друг за друга держаться.
Свёрток оказался тяжёлым. Дома, развернув его, они увидели полкило сала, мешочек с сушёными грибами и две пары шерстяных носков. А через два дня к ним в Слободку пришла одна из бывших соседок по комнате, Зинка, и молча поставила у порога бутыль с солёными огурцами и аккуратно сложенную, выстиранную кофту.
— Это тебе, Надь, — смущённо сказала она. — Вижу, пальто у тебя всё ветром продувается.
Эта немудрёная, бескорыстная помощь стала для них глотком воздуха. Анна Михайловна, получив носки, долго молча держала их в руках, а потом заплакала — тихо, беззвучно, впервые позволив себе эту слабость.
— Я думала, все добрые люди в той жизни остались, — прошептала она. — В прошлой.
Но чуда, способного перенести их в Иваново, не происходило. И тогда Анна Михайловна приняла решение, которое повергло Надю в ужас.
— Я поеду одна. Пешком, если надо будет. Попутками.
— Ты с ума сошла! — вскрикнула Надя. — Мама, посмотри на себя! До соседнего колодца дойти — и то для тебя подвиг. Какие попутки? Какое пешком? Ты замёрзнешь, потеряешься, заболеешь!
— А что остаётся? — голос матери внезапно зазвучал с прежней, стальной твёрдостью. — Ждать ещё пять лет? Я ждала восемь. Я не могу больше ждать, Надя. Каждый день, когда мы сидим здесь, мы теряем шанс. Вера могла переехать, её следы могли окончательно замести. Я чувствую это здесь, — она прижала кулак к груди. — Я должна ехать. Сейчас. Пока весна не началась и дороги ещё проезжие.
Спор длился весь вечер и всю ночь. Надя умоляла, Анна Михайловна стояла на своём с упрямством обречённого. Они почти поссорились — впервые за всё время. Исход решил случай. Вернее, почтальон.
Утром, когда они, хмурые и невыспавшиеся, пили пустой кипяток, в их дверь постучали. На пороге стоял молодой почтальон с потрёпанной сумкой через плечо.
— Петровым? Заказное письмо. Из Иванова. Распишитесь.
Мир на мгновение остановился. Анна Михайловна, забыв про боль в спине, резко встала, чуть не опрокинув табуретку. Она дрожащей рукой подписала извещение, вцепилась в конверт. Он был казённого вида, с печатью фабрики «Красная заря».
Они сели за стол, и Анна Михайловна, с трудом справляясь с дрожью в пальцах, вскрыла конверт. Внутри был лист, сложенный втрое, и небольшая, на паспорт, фотография, выпавшая на стол. Надя подняла её.
На фотографии была молодая женщина лет двадцати пяти. Строгое, усталое лицо, гладко зачёсанные назад волосы, собранные в пучок. В больших, тёмных глазах читалась глубокая усталость и какая-то отстранённость. Это была не та весёлая, живая Вера с бантом из детских воспоминаний. Но что-то в овале лица, в постановке головы… было знакомым. Сомнительно, неуловимо знакомым.
Анна Михайловна впилась глазами в текст письма. Она читала его медленно, шевеля губами, потом перечитала ещё раз вслух, голосом, в котором смешались надежда и разочарование.
«Уважаемая Анна Михайловна. В ответ на ваш запрос сообщаем, что Петрова Вера Ивановна действительно числилась работницей швейного цеха фабрики «Красная заря» с августа 1943 года по октябрь 1945 года. Дисциплинированная, квалифицированная работница. В октябре 1945 года уволилась по собственному желанию в связи с отъездом. Точный адрес нового места жительства и работы в документах не указан. Известно, что собиралась ехать в Ленинград, имея на руках направление для поступления на заочное отделение литературного института. Более подробными сведениями администрация фабрики не располагает. Прилагаем фотографию из личного дела работницы (1944 г.)».
Тишина в комнате стала густой и звонкой. Ленинград. Литературный институт. Эти два слова перечеркнули все их планы поездки в Иваново. Цель сместилась, стала ещё более далёкой и призрачной.
— Литературный… — прошептала Надя, глядя на строгое лицо на фотографии. — Значит, это могла быть она. Та самая «В. Петрова» из газеты.
Анна Михайловна не отрывала взгляда от строк письма, будто пытаясь прочитать между ними что-то ещё.
— Ленинград… — повторила она. — Это же другая вселенная. Как её там искать? Город-герой, весь в руинах, люди со всей страны туда едут…
Но в её глазах, вопреки всему, снова вспыхнул тот самый огонёк. Отчаянный, неугасимый.
— Но это направление. Конкретное направление. Она хотела учиться на поэтессу. Она поехала в Ленинград. — Мать подняла на Надю взгляд. — Мы найдем её. Через Ленинград. Через литературный институт. Через все газеты и журналы этого города.
Надя смотрела на фотографию сестры. Незнакомая женщина смотрела на неё с карточки. Между ними лежали годы разлуки, война, голод, взросление в разных концах страны. Удастся ли им когда-нибудь стать сёстрами снова, а не просто однофамилицами с общей бедой? И хватит ли у них сил, чтобы пройти этот новый, огромный путь — до Ленинграда?
Она взяла мамину руку, холодную и узловатую.
— Хватит, — сказала Надя твёрдо, и в её собственном голосе прозвучала нота, которой раньше не было. Нота ответственности. — Сегодня хватит поисков. Сегодня мы просто будем дочерью и матерью. Похлебку сварим из тех грибов, что тетя Паша дала. А завтра… завтра начнём думать о Ленинграде.
И, к своему удивлению, она поняла, что это не отказ от мечты. Это — передышка. Та самая, которую солдаты берут перед новым наступлением. У них теперь была фотография. Было направление. И было друг друга. А значит, и снегири когда-нибудь прилетят и в Ленинград.
***
Ленинград. Это слово повисло в их каморке не просто географическим названием, а целой вселенной препятствий. Расстояние, деньги, бюрократия — всё сплелось в непробиваемую стену. После всплеска надежды, вызванного письмом из Иванова, наступила полоса тягучего, изматывающего бессилия.
Весна 1948 года пришла в Каменск грязным снеготаянием и пронизывающими ветрами. Дороги развезло, и мысль о путешествии куда-либо, даже в соседний район, казалась безумием. Анна Михайловна писала новые письма: в Ленинградский государственный университет (выяснилось, что литературного института как отдельного вуза нет, есть факультет в университете), в Союз писателей СССР, в ленинградские газеты «Смена» и «Ленинградская правда». Но на каждое отправленное письмо в душе росла горестная уверенность, что ответа они, скорее всего, не получат, а если и получат, то это будет сухая отписка.
Однажды в середине апреля Надя вернулась с фабрики и увидела мать, сидящей на табуретке у холодной печи. Она не писала, не читала, не штопала. Просто сидела, положив руки на колени, и смотрела в стену тем самым пустым взглядом, который Надя видела у самых отчаявшихся зеков в лагере (один раз их водили мимо этапа на станцию). На столе лежало нераспечатанное письмо с московским штемпелем.
— Мама?
— От Союза писателей, — тихо сказала Анна Михайловна, не двигаясь. — Не хочешь прочесть?
Надя с комом в горле вскрыла конверт. Бумага была хорошей плотности, с водяными знаками. Короткий текст, отпечатанный на машинке: «Уважаемая Анна Михайловна. На ваш запрос сообщаем, что членом Союза писателей СССР поэтесса или писатель с фамилией Петрова В.И. не значится. В картотеке литературных работников, публикующихся в периодической печати, сведения о вышеуказанном лице также отсутствуют. С уважением, секретариат».
Это был не просто отказ. Это было стирание Веры из реальности. Если она не поэтесса, не писательница, то кто она? И как её теперь искать в миллионном Ленинграде, куда после войны стекались люди со всей страны?
— Может, она не поступила, — тупо проговорила Надя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Может, работала на заводе, вышла замуж, сменила фамилию…
— Или не доехала, — ледяным шёпотом добавила Анна Михайловна. — Поезда ведь бомбили. Дороги. Голод был в том же Ленинграде… Она могла…
Она не договорила, но Надя её поняла. За годы в детдоме она научилась достраивать самые страшные концы фраз. «Она могла не выжить». Это призрак, который они оба старательно отгоняли, но который теперь, с этим официальным письмом, обрёл почти что плоть.
Той ночью Надя проснулась от странного звука. Сначала она подумала, что это скрипит заслонка в печи. Но звук был ритмичным, приглушённым. Она прислушалась. Это всхлипывала мать. Не рыдала, а именно всхлипывала, зарывшись лицом в подушку, стараясь делать это бесшумно. Такие сдержанные, беспомощные звуки были страшнее громкого плача. Надя лежала неподвижно, чувствуя, как по её щеке катится горячая слеза. Она не знала, как утешать. Слова «всё будет хорошо» звучали бы насмешкой.
Казалось, они снова на краю пропасти. Чудо их встречи начало меркнуть под грузом новых, казалось бы, неразрешимых проблем. Но судьба, уже раз повернувшаяся к ним лицом, на сей раз решила проявить себя не через письмо, а через живой голос.
В последний день апреля, когда уже проклёвывалась первая трава на обочинах, Агафья Семёновна постучала в их дверь не в свойственной ей резкой манере, а как-то нерешительно.
— Тут к вам… женщина одна спрашивает. Из города. Говорит, по важному делу.
За порогом стояла незнакомая дама лет пятидесяти, в аккуратном, хоть и поношенном, пальто и берете. Лицо интеллигентное, уставшее, с добрыми и очень внимательными глазами.
— Простите за беспокойство, — сказала она мягким, «ленинградским» говором, что сразу выделило её среди каменских голосов. — Меня зовут Анна Викторовна Зайцева. Я работаю в городской библиотеке. Мне тётенька ваша, хозяйка, сказала, что вы… что вы разыскиваете родственницу через литературные источники.
Анна Михайловна и Надя переглянулись, поражённые. Они никому, кроме самых близких соседок, об этом не рассказывали.
— Проходите, пожалуйста, — наконец нашлась Анна Михайловна, отодвигая единственную табуретку. — Садитесь. Но как вы…
— Я часто просматриваю газеты и журналы, поступающие к нам, — объяснила Анна Викторовна, садясь. — И я читала «Литературную газету» за февраль. Читала и то маленькое стихотворение «В. Петровой». А сегодня ко мне подошла наша уборщица, тётя Шура. Вы, наверное, её знаете, она живёт здесь, в Слободке. И она рассказала, что её соседки, мать с дочкой, получили письмо из Иванова про пропавшую сестру и всё газеты штудируют. Я сложила два и два.
Она вынула из потрёпанного портфеля ту самую газету, аккуратно сложенную. На полях возле стихотворения были карандашные пометки.
— Видите ли, я сама из Ленинграда. Эвакуировалась сюда в сорок втором, муж погиб на Невском пятачке. Я здесь осталась. — Она на секунду замолчала. — Когда я прочла это стихотворение, я… я запомнила его. Оно было о сёстрах. Очень личное, очень пронзительное. И я подумала: если автор — ваша родственница, и если она хотела поступить в Ленинград… у меня там остались кое-какие связи. Скромные, но всё же. Я могу написать нескольким людям. Бывшим коллегам по Публичной библиотеке, знакомым в университете. Не официальные запросы, а человеческие письма. Иногда такая «окольная» дорога оказывается эффективнее.
В комнате воцарилась тишина. Надя смотрела на эту незнакомую женщину, на её спокойное, печальное лицо, и чувствовала, как в груди что-то тает и снова начинает биться — надежда.
— Но… зачем вам? — сдавленно спросила Анна Михайловна. Её голос звучал недоверчиво, но в нём уже не было прежней ледяной отстранённости. — Мы вам не сможем ничего заплатить.
Анна Викторовна мягко улыбнулась.
— Милая моя, в наше время есть вещи, которые не покупаются и не продаются. Я потеряла на войне брата. Его так и не нашли. Просто… исчез. Я понимаю, каково это — не знать. Если я могу помочь другой семье не терять надежду, я это сделаю. Считайте это… долгом памяти.
Она оставила газету, выписала на клочке бумаги свой адрес и рабочий телефон библиотеки. «Как только узнаете что-то новое или если вам просто понадобится помощь — приходите», — сказала она на прощанье.
После её ухода в каморке долго стояла тишина, но уже другого качества. Не безнадёжная, а задумчивая, наполненная.
— Ленинградка, — наконец произнесла Анна Михайловна, глядя на закрытую дверь. — Она сама из Ленинграда. Это… это знак.
— Она сказала «окольная дорога», — повторила Надя. — Мы всё время пытались искать прямо, по официальным каналам. А может, нужно искать через людей. Через таких, как она.
В тот же вечер они снова достали тетрадь. На чистый лист Анна Михайловна вывела: «Анна Викторовна Зайцева. Библиотека. Ленинградские связи. Окольный путь». И ниже: «Главное — не опускать руки. Пока ищет хотя бы один человек — есть надежда».
На следующий день Надя, проходя мимо фабричной проходной, увидела на грязном, подтаявшем снегу первых настоящих весенних птиц — не снегирей, а каких-то сереньких, шустрых. Снегири улетели в леса, их время прошло. Но их обещание, данное когда-то давно в тёплой московской квартире, странным образом исполнилось. Мать нашла её. Теперь нужно было найти Веру.
Они написали подробное письмо Анне Викторовне, приложили копию фотографии из Иванова, всё, что знали. Отправили его не по почте, а Надя отнесла лично в библиотеку. Анна Викторовна, увидев фотографию, внимательно её рассмотрела.
— Запомню, — сказала она. — Лицо запоминающееся. Очень серьёзное. Я сегодня же напишу первым адресатам.
Дорога в Ленинград по-прежнему казалась фантастической. Но теперь у них появился в том далёком городе свой человек. Не официальное лицо, а просто женщина с добрым сердцем и болью, похожей на их боль. И этот маленький лучик, пробившийся через толщу безысходности, оказался сильнее всех отписок из министерств.
Надя шла домой и думала о том, как странно устроена жизнь. Иногда спасение приходит не с той стороны, откуда его ждёшь. Не сверху, а сбоку. Не от сильных мира сего, а от такой же, как ты, потерянной и уставшей души, которая, несмотря ни на что, решила протянуть руку помощи другой. Снегири улетели, но на смену им пришли другие птицы. И, может быть, это тоже было знаком. О том, что одна надежда сменяет другую. И что чудо, чтобы случиться, иногда нуждается не только в вере, но и в простом человеческом участии незнакомца.
***
Начало мая принесло в Каменск не только грязь и слякоть, но и странное, щемящее чувство ожидания. Теперь, после визита Анны Викторовны, их жизнь обрела новую ось. Каждый день, возвращаясь с фабрики, Надя первым делом спрашивала: «Есть новости?», и Анна Михайловна, если была дома, молча качала головой или, если новости были, начинала говорить быстро, с горящими глазами.
Новости, впрочем, были крошечными, как первые росточки на проталинах. От Анны Викторовны пришла записка: «Отправила три письма. Двум бывшим коллегам в Публичку и одной знакомой, которая работает секретарём на филфаке университета. Ждём. Не теряйте надежды». Эти слова они перечитывали десятки раз, пытаясь извлечь из них максимум уверенности.
Анна Михайловна, получив этот лучик, словно воспряла. Она снова взялась за валяние валенок, но уже не с отчаянной яростью, а с методичным упорством. Теперь у неё была не абстрактная цель «скопить на дорогу», а конкретная — «иметь деньги на телеграммы в Ленинград или, если что, на самый дешёвый билет до Москвы». Да, именно до Москвы. Решение созрело внезапно.
— Мы едем в Москву, — объявила она как-то вечером Наде, когда та штопала очередной фабричный халат.
— В Москву? Но мы же ищем в Ленинграде…
— А кто сказал, что Вера до Ленинграда доехала? — Анна Михайловна говорила уверенно, выкладывая на стол несколько исписанных листков. — Она выехала из Иванова осенью 1945-го. Направление у неё было на заочное. Но чтобы туда попасть, ей нужно было где-то жить, оформлять документы. Где ближайший и самый логичный пункт? Москва. Там могла остановиться у кого-то из знакомых отца, у его коллег. Я составила список. Пятеро человек, с которыми Иван Петрович тесно общался до ареста. Трое, насколько я знаю, не пострадали. Их адреса я помню. — Она ткнула пальцем в один из листков. — Иван Ильич Семёнов. Он работал с отцом в институте. Честный человек. Если бы Вера пришла к нему за помощью, он бы не отказал.
Надя смотрела на мать с растущим изумлением. Всё это время она видела в ней жертву, сломленную женщину. А перед ней была стратег, аналитик, которая методично просчитывала ходы, используя всё, что осталось от прошлой жизни: память, связи, знание характеров людей.
— Но… они же после всего этого… после ареста отца… они побоятся, — неуверенно возразила Надя.
— Не все, — твёрдо сказала Анна Михайловна. И в её глазах промелькнула тень той самой, доарестной уверенности в людях. — Иван Ильич — не из таких. Он писал мне в лагерь, в сорок третьем. Короткое письмо, всего несколько строк: «Анна, держись. Дети живы, я навожу справки». Письмо чудом дошло. Значит, он пытался.
План обрёл черты реальности. Москва была всё ещё гигантским, пугающим городом, но это был знакомый гигант. Улицы, вокзалы, метро — всё это Анна Михайловна знала, как свои пять пальцев. Это давало им преимущество.
Деньги по-прежнему были проблемой. Но теперь к их скромным накоплениям добавился неожиданный источник. Анна Михайловна, оказывается, была искусной вышивальщицей. Этому её научила в лагере одна пожилая женщина, бывшая учительница рукоделия. В Каменске нашёлся маленький комиссионный магазинчик, куда она отнесла несколько своих работ — скромные салфетки с растительным орнаментом и одну потрясающую, тончайшей работы, накидку на подушку с изображением тех самых снегирей на еловой ветке. Её купили в тот же день за немыслимые для них тридцать рублей. «На память о мирной жизни», — сказала покупательница, пожилая интеллигентная дама.
Эти деньги стали их «неприкасаемым запасом» на дорогу. Теперь они копили уже целенаправленно, почти ритуально. Каждая заработанная копейка откладывалась в старую жестяную коробку из-под леденцов. Они высчитывали, сколько стоит билет в плацкарте до Москвы, на сколько дней им хватит самой чёрствой еды, чтобы не тратиться на столовые.
В один из майских дней, когда уже вовсю зеленела трава во дворе, а с крыш звонко капало, к ним снова пришла Анна Викторовна. На этот раз у неё в руках был не портфель, а небольшой свёрток и конверт.
— Пришёл ответ, — без предисловий сказала она, и по её лицу нельзя было понять, хорошие это новости или плохие. — От моей знакомой с филфака.
Они уселись за стол. Конверт был вскрыт. Анна Викторовна вынула письмо.
— Она пишет, что проверила списки абитуриентов и студентов заочного отделения с 1945 по 1947 год. Петровой Веры Ивановны среди них нет. — Она сделала паузу, дав им переварить эту информацию. — Но. Она поговорила с одной из старейших сотрудниц деканата, женщиной с феноменальной памятью. Та вспомнила, что осенью 1945-го или зимой 1946-го к ним действительно приходила молодая женщина с фамилией Петрова, интересовалась поступлением на заочное. Но у неё не было всех документов, какого-то важного свидетельства. Её отправили донести. Больше она не появлялась. Сотрудница запомнила её потому, что девушка показалась ей «нездешней, очень уставшей и с необычно печальными глазами».
Тишина повисла в комнате. Горечь от очередной неудачи смешивалась со странным облегчением: Вера была жива, по крайней мере, в конце 1945-го. И она пыталась осуществить свою мечту. Она была в Ленинграде.
— А внешность? Та сотрудница описала? — с надеждой спросила Анна Михайловна.
— Сказала только: «худенькая, бледная, волосы тёмные, гладко прибраны». Подходит под фотографию из Иванова, но это слишком общее описание.
Анна Викторовна развернула свёрток. В нём лежала пачка бумаг — копии старых телефонных книг Ленинграда за 1946-47 годы, списки жильцов некоторых общежитий, выписки из домовых книг районов, куда после войны селили прибывших. Всё было аккуратно подшито и снабжено пометками.
— Это мои скромные «детективные» материалы, — с лёгкой улыбкой сказала она. — Всё, что я смогла собрать через знакомых в разных конторах. Фамилия Петрова встречается часто. Но я выписала всех Вер, Вероник и Веронид Петровых в возрасте примерно от 20 до 30 лет, с отметками о прибытии в город после 1944 года. Их не так много. Шесть человек. Вот адреса, места работы на тот момент.
Она протянула листок Анне Михайловне. Та взяла его дрожащими руками. Шесть адресов. Шесть ниточек, ведущих к шести незнакомым женщинам, одна из которых могла быть её дочерью.
— Я… я не знаю, как благодарить, — прошептала она.
— Не благодарите. Напишите им. Всем. — Анна Викторовна встала. — Я должна идти. И ещё… — она на секунду замялась. — Я написала письмо в одно общество, которое занимается розыском людей после войны. Они имеют доступ к архивным данным милиции и паспортных столов. Шанс, что ответят, один из ста. Но шанс есть.
После её ухода они долго сидели над этим листком. Шесть адресов. Шесть Вер Петровых. Одна из них могла быть их Верой. Адреса были разбросаны по всему Ленинграду: Выборгская сторона, Васильевский остров, Невский проспект, даже один в пригороде.
— Начинаем писать, — сказала Анна Михайловна, доставая чернила и самые чистые листы бумаги, которые у них были. — Каждой. Коротко, ясно. Опишем всё: как мы ищем, пришлём копию фотографии. Попросим, даже если это не она, переслать письмо дальше, если они слышали о другой Вере Петровой.
Это была лотерея. Но лотерея, в которой они впервые чувствовали себя не просто просителями, а активными игроками. У них была стратегия. Два фронта: Москва (через старые связи отца) и Ленинград (через адреса Анны Викторовны и возможные объявления).
Написание шести писем заняло весь вечер. Надя помогала формулировать, Анна Михайловна выводила каждую букву с невероятной тщательностью, будто от этого зависела жизнь.
Поздно ночью, когда письма были готовы к отправке, Надя вышла во двор подышать. Майская ночь была тёплой и звёздной. Где-то в этой бескрайней тёмной синеве, под этими же звёздами, жила её сестра. Возможно, в эту самую минуту она смотрела в небо из окна ленинградской коммуналки или проходной какого-нибудь завода. Что она чувствовала? Помнила ли? Или старалась забыть, как старались забыть многие, чтобы выжить?
Надя вдруг осознала, что их поиск — это не просто желание воссоединиться. Это попытка вернуть себе право на память. Право не забывать отца и Сергея. Право быть семьёй, а не просто статистическими единицами в графах «сироты» и «репрессированные».
Она вернулась в комнату. Мать уже спала, положив руку на стопку запечатанных конвертов. Надя прилегла рядом и закрыла глаза. Скоро, очень скоро они отправят эти письма. И снова начнётся томительное ожидание. Но теперь это ожидание было другим. Оно было наполнено не беспомощной тоской, а действием, пусть и медленным, пусть и с огромным риском неудачи. Они запустили в мир шесть бумажных корабликов с надеждой. Один из них, возможно, доплывёт до нужного берега.
А за окном, в тёплой майской тьме, уже не пели снегири — их время ушло. Но зато звонко, на всю округу, выводили свои трели какие-то невидимые ночные птицы. Жизнь продолжалась. И в этой продолжающейся жизни всё ещё оставалось место для чуда.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: