Я пришла на кладбище к бабушке Нине. Апрель, земля ещё сырая после снега. В руках – три гвоздики, красные, как она любила.
Каждый год в этот день я приезжала сюда. Двадцать четыре года без бабушки – и каждый раз одно и то же. Автобус до конечной, потом пешком через рощу. Сектор двенадцать. Я помнила дорогу – мимо старой берёзы, потом налево у разрушенной оградки.
Но берёзу спилили. Пень торчал из земли, как гнилой зуб.
Я остановилась. Огляделась. Всё выглядело иначе. То ли кладбище расширили, то ли я просто забыла. Пошла наугад и свернула не туда.
Остановилась у чёрного гранитного памятника. Новый, блестящий. На фото – женщина.
Я посмотрела на фото и не сразу поняла.
Потом поняла.
На фото была я.
Моё лицо. Мои глаза. Мой подбородок с маленькой ямочкой. Даже причёска та же – короткая, как я стриглась пять лет назад.
«Зоя Викторовна Игнатьева. 1988–2021. Покойся с миром».
Я перечитала три раза. Буквы не менялись.
Зоя Викторовна Игнатьева – это я. Я родилась в восемьдесят восьмом. Но я не умирала в двадцать первом. Я стояла здесь, живая, и держала в руках гвоздики для бабушки.
Мне стало холодно. Не от ветра.
Я огляделась. Никого. Только вороны на соседнем дереве. Каркали так, будто смеялись.
Может, ошибка? Однофамилица? Но фотография. Это было моё лицо. Не похожее – моё. Та самая фотография из паспорта, который я получала в двадцать лет.
Я достала телефон, сфотографировала памятник. Руки не слушались, пальцы промахивались мимо кнопок. Сделала снимок. Потом ещё один. И ещё.
А потом я заметила.
У подножия памятника стояла стеклянная банка. В банке – белые гвоздики. Свежие. Лепестки ещё не завяли, значит – принесли недавно. День-два назад, не больше.
Кто-то приходил на мою могилу.
Кто-то приносил цветы мне – мёртвой.
Я простояла там ещё полчаса. Смотрела на своё имя, высеченное в камне. На даты. На фотографию.
Потом развернулась и ушла. Бабушку Нину я так и не нашла.
***
В полиции мне не поверили.
– Женщина, вы точно не перепутали? – Дежурный смотрел на меня как на сумасшедшую. Молодой, лет двадцати пяти. На столе – чашка с остывшим чаем и бутерброд.
– У меня есть фотография. И паспорт. И я стою перед вами живая.
Он посмотрел на экран моего телефона. Потом на меня. Потом снова на экран.
– Это что, розыгрыш какой-то?
– Похоже, что я шучу?
Он посмотрел на меня внимательнее. На мои руки – пальцы с сухой, потрескавшейся кожей от бесконечного мытья антисептиками. На мою рабочую форму – я приехала прямо со смены.
– Подождите.
Через полчаса меня провели на третий этаж. Кабинет двести четырнадцать. На двери табличка: «Северов К.А., следователь».
Коридор пах пылью и старой бумагой. Линолеум местами отходил от пола. Типичное государственное учреждение – обшарпанное, но работающее.
Кирилл Северов оказался мужчиной под пятьдесят. Под глазами – тёмные круги, веки чуть припухшие. Говорил медленно, делал паузы перед каждой фразой. Смотрел чуть мимо меня, куда-то влево.
– Покажите фотографию.
Я протянула телефон.
Он смотрел долго. Листал снимки. Увеличивал. Потом попросил паспорт. Сверил фото в паспорте с фото на памятнике. Снова посмотрел на меня.
– Занятно.
– Занятно? Это всё, что вы можете сказать?
– Вы не первая.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
– Что значит – не первая?
– За последние три года ко мне приходили ещё двое. Мужчина из Подмосковья и женщина из Твери. Оба нашли свои могилы. Оба были живы.
– И что? Что это значит?
Северов откинулся на спинке стула. Стул скрипнул под его весом.
– Мошенничество со страховкой. Схема простая. Кто-то оформляет на человека полис. Потом оформляет фальшивую смерть. Получает выплату.
– Но как? Для этого нужны документы. Свидетельство о смерти. Тело, в конце концов!
– Нужны связи в нужных местах. И жертва, которую никто не хватится.
Он смотрел на меня внимательно. Не с осуждением – скорее с каким-то профессиональным интересом.
– Вы сирота, верно?
Я кивнула. Горло сжалось. Это слово – «сирота» – всегда делало мне больно.
– Детский дом номер семь. Выпустилась в две тысячи шестом. С тех пор сама по себе.
– Родственников нет?
– Никого. Была бабушка – приёмная, от первой семьи, которая меня взяла. Но она умерла, когда мне было четырнадцать.
Северов кивнул.
– Поэтому и выбрали вас. Сирота. Одна. Никто не проверит. Никто не спросит. Идеальная жертва.
Я почувствовала, как в груди растёт что-то тяжёлое. Злость. Или страх. Или и то, и другое. Кто-то украл моё имя. Мою личность. Похоронил меня – живую.
– Найдите их.
– Работаем.
– Пять лет прошло. Сколько ещё работать?
Он не ответил. Только достал папку из стопки на столе и начал записывать мои данные. Имя, дата рождения, адрес, место работы.
– Вы медсестра?
– Да. Поликлиника на Ленина.
Он записал.
– Позвоню, когда будет что-то новое.
– Это всё?
– Пока – всё.
Я вышла из кабинета. В коридоре было пусто. За окном начинался дождь.
***
Следующую неделю я жила как во сне.
Ходила на работу. Ставила капельницы. Измеряла давление. Заполняла карточки. Всё как обычно. Но в голове крутилось одно и то же: моя могила. Мои даты. Моё лицо на камне.
Коллеги заметили, что со мной что-то не так.
– Зоя, ты в порядке? – спросила Лена, старшая медсестра. – Бледная какая-то.
– Не выспалась.
– Опять ночные смены?
– Да, – соврала я. – Ночные смены.
По вечерам я сидела в своей съёмной однушке и смотрела на фотографии памятника. Увеличивала, искала детали. Пыталась понять.
Кто меня «похоронил»? Зачем? Как?
И главное – кто приносит цветы?
Этот вопрос не давал мне покоя. Белые гвоздики. Свежие. Значит, кто-то приходит регулярно. Кто-то оплакивает меня – живую.
Через неделю я не выдержала.
***
Я вернулась на кладбище в субботу. Рано утром, когда ещё не было посетителей.
Банка с гвоздиками стояла на прежнем месте. Но цветы были другие. Свежие. Кто-то приходил снова.
Я обошла памятник. Посмотрела на соседние могилы. Ничего необычного. Обычное городское кладбище. Старые и новые памятники, оградки, искусственные цветы, облезшая краска.
И моя могила – чёрный гранит, золотые буквы, свежие гвоздики.
Я спряталась за соседним памятником – большой мраморный ангел, крылья раскрыты. Холодный камень упирался мне в спину. И стала ждать.
Час. Два. Три.
Ноги замёрзли. Спина затекла. Я уже собралась уходить, когда услышала шаги.
Хруст гравия. Приближается.
Я выглянула из-за ангела.
Женщина. За сорок. Тёмные волосы, убранные назад так туго, что виски натянуты. Чёрное пальто, застёгнутое на все пуговицы, хотя день был тёплый. Походка медленная, тяжёлая. Как будто каждый шаг давался ей с трудом.
В руках – белые гвоздики.
Она подошла к моей могиле. Постояла минуту, глядя на фотографию. Потом опустилась на колени прямо на сырую землю. Положила цветы.
– Прости меня, – сказала она тихо. – Я не знала. Я правда не знала.
Голос – надтреснутый, срывающийся. Она плакала.
Я вышла из-за ангела.
– Не знала чего?
Женщина вскрикнула. Отшатнулась. Едва не упала, зацепившись за оградку.
Потом она посмотрела на меня. На памятник. Снова на меня. На памятник.
– Это невозможно, – прошептала она. – Ты же умерла.
– Как видите, нет.
Она побледнела так, что я испугалась – упадёт в обморок прямо здесь, на чужих могилах. Но она не упала. Вцепилась рукой в оградку и смотрела на меня. Глаза – огромные, полные ужаса.
– Зоя?
– Откуда вы знаете моё имя?
– Я... – Она задохнулась. Попыталась снова. – Я – твоя сестра.
***
Мы сидели на скамейке у входа на кладбище. Между нами – бумажные стаканчики с чаем из автомата. Горячий. Невкусный. Но руки согревал.
Мимо проходили люди – с цветами, с лопатами, с мрачными лицами. Никто не обращал на нас внимания. Две женщины на скамейке – что тут необычного?
Её звали Вера. Вера Нечаева.
– Я не понимаю, – сказала я. – У меня нет сестры. У меня вообще никого нет.
– Я тоже так думала, – ответила Вера. – До прошлого года.
Она достала из сумки платок. Вытерла глаза. Руки дрожали.
– Мама умерла год назад. Рак. Она болела долго, последние месяцы уже не вставала. И перед смертью... она рассказала.
– Рассказала что?
– Что у неё была вторая дочь.
Я молчала. Ждала.
– Мама говорила, что отдала её, когда той был месяц. Нас было двое. Я – старшая, мне тогда было шесть. А ты – младшая. Но денег не хватало. Отец ушёл. Мама работала на двух работах. Она не справлялась.
Вера смотрела куда-то мимо меня, в пустоту.
– Она нашла семью. Хорошую, как ей казалось. Отдала тебя. Думала – так будет лучше. Для всех.
– А потом?
– Потом эта семья погибла. Автокатастрофа. Тебе было пять лет. Ты попала в детский дом.
Я сглотнула. Комок в горле мешал дышать.
– Мама хотела забрать тебя, – продолжала Вера. – Правда хотела. Но ей не разрешили. Она же официально отказалась. Подписала бумаги. По закону – не имела права.
– Она могла найти меня. Потом, когда я выросла.
– Она искала. Но ты сменила фамилию. Уехала из города. Пропала.
Я покачала головой. Я не пропадала. Я просто жила. Работала. Выживала.
– А про смерть? Откуда она узнала про мою смерть?
Вера достала из сумки старый кожаный кошелёк. Раскрыла. Внутри – фотография. Чёрно-белая. Та самая, что на памятнике. Молодая женщина с короткой стрижкой. Я – двадцатилетняя.
– Мама дала мне её перед смертью. Сказала – это твоя сестра. Зоя. И сказала, что ты умерла пять лет назад. Что она узнала случайно. Что даже могилу нашла. Просила, чтобы я приходила. Приносила цветы.
– И ты приходила.
– Каждую неделю. Каждую субботу. Полгода.
Она подняла на меня глаза. Мокрые, покрасневшие.
– Я думала, у меня была сестра. И я её потеряла, не успев узнать. А теперь ты – вот. Живая. Стоишь передо мной.
Я молчала. Не знала, что сказать. Тридцать восемь лет я была одна. Ничья. Без семьи, без прошлого. И вдруг – сестра. Родная кровь. Чужой человек.
– Откуда у твоей матери была эта фотография? Паспортная?
Вера нахмурилась.
– Не знаю. Мама не говорила. Я думала – может, как-то достала. Из детдома. Или из паспортного стола. Она же всё время тебя искала.
– Или её дал тот, кто оформил мою «смерть».
Вера посмотрела на меня непонимающе.
Я рассказала ей всё. Про мошенничество. Про Северова. Про двух других «живых мертвецов». Про страховку и фальшивые документы.
Когда я закончила, Вера долго молчала. Чай в её руках совсем остыл.
– Значит, кто-то украл твою личность. Оформил страховку. Получил деньги. И подбросил маме информацию о твоей «смерти», чтобы она не искала дальше.
– Похоже на то.
– Но зачем? Зачем говорить маме?
– Не знаю. Может, чтобы никто не искал. Если родственники думают, что человек мёртв, они не задают вопросов. Не пишут заявления в полицию. Не поднимают шум.
Вера сжала кулаки. Костяшки побелели.
– Я найду этого человека.
– Не надо. Пусть полиция ищет.
– Пять лет, ты сказала. Пять лет они ищут.
Она была права. Но что мы могли сделать?
***
Мы обменялись номерами. Договорились встретиться через несколько дней.
Я ехала домой в автобусе и смотрела в окно. Город проплывал мимо – серые дома, вывески магазинов, люди на остановках. Всё как обычно.
Только внутри меня всё изменилось.
У меня есть сестра.
Эта мысль не укладывалась в голове. Тридцать восемь лет я была одна. И вдруг – не одна.
Вечером я позвонила Вере. Просто чтобы убедиться, что это не сон.
– Алло? – Её голос был усталым, но тёплым.
– Это Зоя. Я просто хотела... не знаю. Проверить.
– Что я настоящая?
– Что всё это настоящее.
Она помолчала.
– Я тоже проверяю. Каждые пять минут смотрю на твой номер в телефоне. Убеждаюсь, что он там.
Мы обе рассмеялись. Неловко, нервно, но рассмеялись.
– Ты завтра свободна? – спросила она. – Можем пообедать. Поговорить нормально. Не на кладбище.
– Да, – сказала я. – Давай.
***
Северов позвонил через три недели.
За это время мы с Верой виделись почти каждый день. Она показывала мне фотографии матери – пожилая женщина с усталым лицом и добрыми глазами. Рассказывала про детство – своё и то, которое могло быть моим.
Она работала бухгалтером в маленькой фирме. Жила в квартире матери – старая мебель, фотографии на стенах. Никогда не была замужем.
– Не сложилось, – объяснила она. – Были отношения, но всё как-то рассыпалось.
– У меня тоже, – сказала я. – Наверное, это семейное.
Мы смеялись. Но за смехом было что-то другое. Боль. Потерянные годы. Жизни, которые могли сложиться иначе.
А потом позвонил Северов.
– Есть новости. Приезжайте.
В его кабинете было душно. Папок стало ещё больше – они громоздились на столе, на стульях, даже на полу. Северов выглядел усталым, но в глазах что-то изменилось. Какое-то оживление.
– Мы нашли его.
– Кого?
– Организатора. Артём Сидельников. Пятьдесят два года. Бывший сотрудник страховой компании «ЗащитаПлюс». Уволен в девятнадцатом году за финансовые нарушения.
Он положил на стол фотографию. Мужчина с круглым лицом, маленькими глазами, редеющими волосами надо лбом. Обычное лицо. Такое встретишь – не запомнишь.
– Схема была простой, – продолжал Северов. – Он имел доступ к базам детей-сирот. Через знакомых в опеке получал данные тех, кто вырос и не имел родственников. Выбирал жертву. Оформлял на неё страховку – якобы от имени работодателя или благотворительного фонда. Потом – фальшивые документы о смерти. Получал выплату.
– Как ему удавалось оформлять свидетельства о смерти?
– Связи в морге и загсе. Там были свои люди. Всё схвачено. Точнее, было схвачено. Его подельники уже дают показания.
– А он?
– Задержан вчера. Пытался вылететь в Турцию. Взяли прямо в аэропорту.
Я откинулась на спинке стула. В груди что-то отпустило. Не радость – облегчение. Как будто камень, который давил изнутри, наконец упал.
– Сколько их было? Жертв?
– Семнадцать человек. Вы – одна из них. Все – сироты. Все – без родственников. Все – «идеальные» жертвы.
Семнадцать. Семнадцать человек, которых «похоронили» ради денег. Семнадцать «никого», на которых всем было плевать.
– А моя мать? Ольга Нечаева? Как он узнал про неё?
Северов перелистнул несколько страниц в папке.
– Сидельников искал информацию о ваших биологических родственниках. На случай, если кто-то начнёт задавать вопросы. Нашёл вашу мать. И подбросил ей «информацию» о вашей смерти. Чтобы она перестала искать.
– Подбросил как?
– Письмо. Анонимное. С адресом кладбища и номером участка. Она поверила.
Я сжала кулаки. Мать – которую я никогда не знала – искала меня. А этот человек заставил её думать, что я мертва. Отнял у неё последнюю надежду.
– Что теперь?
– Теперь – суд. Вам придётся давать показания. Подтвердить, что вы живы. Это формальность, но необходимая.
Я усмехнулась.
– Странное дело – доказывать, что ты не умер.
Северов впервые за всё время улыбнулся. Усталая улыбка, но настоящая.
– Странное. Но необходимое.
***
Вера ждала меня у выхода из здания. Стояла под козырьком, пряталась от мелкого дождя.
– Ну?
– Его поймали. Артём Сидельников. Он организовал всё.
Она выдохнула. Закрыла глаза. Потом открыла.
– Слава богу.
Мы постояли молча. Дождь шуршал по асфальту.
– Идём, – сказала Вера.
– Куда?
– Есть одно место. Хочу тебе показать.
Мы ехали через весь город. Вера за рулём, я – рядом. Молчали. За окном мелькали улицы – знакомые и незнакомые. Город, в котором я прожила пятнадцать лет, но который так и не стал моим домом.
Мы остановились у старого многоквартирного дома. Пятиэтажка. Облупившаяся краска. Тополя во дворе – огромные, старые, с толстыми стволами.
– Здесь мама жила, – сказала Вера. – И я. Всё детство.
Она посмотрела на меня.
– Здесь ты родилась.
Я вышла из машины. Посмотрела на окна третьего этажа. Обычные окна. Белые занавески. За одним из них мелькнул силуэт – кто-то смотрел телевизор.
Я пыталась что-то почувствовать. Связь. Узнавание. Что угодно. Но не чувствовала ничего. Просто старый дом в спальном районе.
– Ты хочешь зайти? – спросила Вера. – Там теперь другие люди живут, но можно попробовать попросить.
– Нет.
Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
Мы поехали дальше. На кладбище. Но не в тот сектор, где стояла моя фальшивая могила.
Вера привела меня в дальний угол, к старым захоронениям. Деревянный крест, потемневший от времени и дождей. Фотография в овальной рамке – пожилая женщина с добрыми глазами и морщинками в уголках губ.
– Бабушка Нина? – спросила я.
Вера кивнула.
– Твоя приёмная бабушка. Я нашла её могилу, когда искала информацию о тебе. Хотела понять, откуда ты, кто тебя растил, какой была твоя жизнь до детдома.
Я смотрела на фотографию. Бабушка Нина. Единственный человек, который по-настоящему любил меня в детстве. Который пёк пирожки с капустой и читал мне сказки перед сном. Который умер, когда мне было четырнадцать.
– Я столько лет искала её могилу. Приходила, блуждала по секторам. И не могла найти.
– Ты искала в двенадцатом секторе. А она – в двадцать седьмом. На другом конце кладбища.
Вера достала из сумки белые гвоздики. Протянула мне.
– Возьми.
Я взяла цветы. Подошла к могиле. Положила гвоздики рядом с теми, что принесла Вера.
Мы стояли молча. Ветер шевелил ленточку на кресте. Где-то вдалеке каркали вороны.
– Спасибо, бабушка, – прошептала я. – За всё.
Вера взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой.
Я не отдёрнула.
Тридцать восемь лет я была одна. Приходила на кладбище одна. Уходила одна. Жила одна.
Сегодня – нет.
Сегодня рядом стояла сестра. Родная. Чужая. Моя.
И белые гвоздики лежали на могиле бабушки – от нас обеих.