Ульяна стояла на балконе, кутаясь в старый махровый халат. Внизу дворник методично скрёб лопатой по обледеневшему асфальту — звук получался противный, скрежещущий, как ногтем по стеклу. За стеной у соседей надрывался младенец, и его плач то затихал, то снова набирал силу.
Она вставила наушник и нажала на воспроизведение.
«Ульян, привет. Я вернулась вчера вечером». Голос Оксаны звучал ровно, почти буднично — так она говорила, когда уже всё решила и просто ставила в известность. «В общем, ситуация серьёзная. Врачи сказали, что оставлять их одних опасно. Надо готовиться к переезду. Я посмотрела варианты, есть однушка недалеко от меня, но нужно обсудить финансы. Перезвони, когда сможешь».
Сообщение закончилось. Ульяна не стала переслушивать.
Дворник внизу остановился, опёрся на лопату и закурил. Ребёнок за стеной наконец затих. В наступившей тишине Ульяна отчётливо услышала, как стучит собственное сердце.
«Надо готовиться к переезду».
Не «давай обсудим». Не «как ты смотришь на то, чтобы». Просто констатация факта, за которой стоял план, составленный без неё.
Она убрала телефон в карман халата и осталась стоять, глядя на серое небо над крышами. Пальцы замёрзли, но возвращаться в тепло квартиры не хотелось.
***
Сёстры выросли в Красногорске — одном из тех промышленных посёлков, которые в советское время считались перспективными, а потом медленно уми рали вместе со своими заводами. Пятиэтажки, выкрашенные в блёклые цвета, детские площадки с ржавыми качелями, магазин «Продукты» на углу и вечный запах сероводорода от очистных сооружений.
Тамара Ивановна работала бухгалтером на комбинате — единственном предприятии, которое ещё держалось на плаву. Уходила затемно, возвращалась затемно. Дома появлялась уставшей, раздражённой, с вечными отчётами и ведомостями, которые раскладывала на кухонном столе.
— Не трогать! — кричала она, когда Ульяна тянулась к бумагам. — Это не игрушки! Оксана, убери её отсюда!
Дочерей она любила той тяжёлой, требовательной любовью, которая выражалась в придирках к оценкам и постоянном напоминании о жертвах.
— Я для вас стараюсь, а вы? — это была её любимая фраза. — Четвёрка по русскому? Ульяна, ты специально меня расстраиваешь? Знаешь, как я устаю на работе?
Виктор Степанович когда-то работал на том же комбинате слесарем, но после сокращения так и не смог найти постоянного места. Халтурил, чинил соседям краны и замки, а в остальное время пил. Не буйно, не страшно — просто уходил в себя, сидел на кухне с бутылкой дешёвого портвейна и смотрел в стену. Иногда исчезал на несколько дней, потом возвращался виноватый, с красными глазами.
— Папа пришёл, — шептала Оксана младшей сестре. — Не шуми. Пусть поспит.
Дом был местом, где никто никого не жалел.
Оксана, старшая на шесть лет, рано научилась готовить — сначала яичницу, потом макароны, потом борщ из того, что находилось в холодильнике. Она забирала Ульяну из садика, потом из школы. Ходила на родительские собрания, когда мать не могла вырваться с работы. Договаривалась с учительницей математики, которая грозилась оставить Ульяну на второй год.
— Марья Петровна, она же способная девочка, просто... у нас дома сложно сейчас. Я с ней позанимаюсь, честное слово.
В четырнадцать лет Оксана уже выглядела взрослой — не внешне, а как-то внутренне. Она не жаловалась, не плакала, не просила помощи. Просто делала то, что нужно было делать.
Ульяна росла в её тени — младшая, опекаемая, но при этом странно одинокая. Она видела, как мать кричит на сестру за недосоленный суп:
— Оксана! Это что за помои? Я целый день работаю, прихожу домой, а ты даже нормально приготовить не можешь! Безрукая!
Видела, как отец возвращается пьяным и не узнаёт её в коридоре. Видела, как Оксана потом сидит в их общей комнате и молча смотрит в окно.
Она научилась защищаться. Не кулаками — словами. Острыми, точными, которые попадали в самое больное место.
— Мам, ты же сама ненавидишь свою работу, — говорила она в ответ на очередные упрёки. — Зачем ты туда ходишь, если ненавидишь?
— Как ты смеешь! — кричала мать. — Я для вас...
— Для нас? Или потому что больше ничего не умеешь?
Научилась уходить — сначала в книги, потом в наушники с музыкой, потом просто в себя. Строила вокруг себя стену, кирпичик за кирпичиком.
Обе вынесли из детства разное.
Оксана — привычку тащить всё на себе и глухое убеждение, что иначе нельзя, что если не она — то никто.
Ульяна — потребность держать дистанцию и тихий, но упрямый страх, что любая близость закончится болью.
***
После школы Ульяна уехала поступать в областной центр и больше не вернулась. Сначала общежитие, потом съёмная комната, потом — через несколько лет — своя квартира в новостройке на окраине.
Она работала маркетологом в небольшой компании, вышла замуж за Дениса, спокойного программиста, который не задавал лишних вопросов о её семье. Родила сына Мишу, которому недавно исполнилось семь.
Впервые в жизни она чувствовала, что живёт по-своему. Утренний кофе в тишине, пока все спят. Работа, которая не вызывала отвращения. Вечера с книгой или сериалом. Выходные в парке с Мишкой.
— Мам, а почему мы редко ездим к бабушке Тамаре? — спросил он однажды.
— Далеко очень, — ответила Ульяна. — И бабушка с дедушкой уже старенькие, им тяжело гостей принимать.
— А они к нам приедут?
— Может быть. Когда-нибудь.
Границы, чёткие и понятные, которые она сама установила и сама контролировала.
Связь с родителями свелась к минимуму. Раз в месяц — короткий звонок, в котором мать жаловалась на здоровье, а отец молчал в трубку. Раз в квартал — денежный перевод, не слишком большой, но регулярный. На дни рождения — формальные поздравления в мессенджере. «Мамочка, с днём рождения! Здоровья и счастья!» — и открытка с цветами. Этого было достаточно.
Оксана, которая тоже переехала в город, в котором жила Ульяна, приезжала к родителям чаще, иногда по несколько раз в месяц. Она считала эти визиты своим долгом. Возвращалась измотанной, звонила Ульяне.
— Ты бы видела, что там творится, — говорила она усталым голосом. — Труба на кухне течёт уже месяц. Отец обещал починить, но сама понимаешь...
— Может, мастера вызвать?
— Вызывали. Он запросил столько, что мама его выгнала. Сказала, что за такие деньги сама починит.
— И что?
— Поставила тазик под трубу. Соседка снизу, Валентина Сергеевна, им еду носит. Говорит, мама забывает обедать.
Ульяна слушала, сочувствовала, иногда переводила дополнительные деньги на ремонт или лекарства.
Но не приезжала. За последние пять лет она была в Красногорске дважды — на юбилей матери и на по хо роны бабушки.
Каждый раз, возвращаясь домой, она чувствовала странное облегчение. Как будто вырвалась из чего-то липкого и душного.
Теперь, стоя на балконе с телефоном в кармане, она понимала: голосовое сообщение сестры означало конец этой дистанции. Речь шла не о временной помощи, не о том, чтобы скинуться на сиделку или оплатить хорошего врача. Речь шла о том, чтобы снова впустить их в свою жизнь. Ежедневно. Постоянно. Навсегда.
— Кто звонил? — спросил Денис, выглянув на балкон.
— Оксана. Голосовое прислала.
— Что-то случилось?
Ульяна помолчала.
— Она хочет перевезти родителей. Сюда. Поближе к нам.
Денис не сказал ничего. Просто встал рядом и тоже посмотрел вниз, на дворника с лопатой.
Переезд родителей означал визиты, звонки, претензии. Контроль за лекарствами, поездки по больницам, бесконечные разговоры о том, кто кому и что должен. Всё то, от чего она однажды ушла, возвращалось — и требовало впустить себя обратно.
***
Три недели назад Оксане позвонила соседка родителей, Валентина Сергеевна — пожилая женщина, которая много лет присматривала за стариками в подъезде.
«Оксаночка, я не хочу тебя пугать, но мне кажется, надо приехать. Отец твой вчера упал в подъезде, еле поднялся. А мать... она путает, какой сегодня день, и лекарства пьёт не по расписанию».
Оксана бросила всё и поехала.
За три дня картина сложилась полностью. Тамара Ивановна в свои семьдесят два выглядела на десять лет старше. Проблемы с памятью, которые год назад казались просто рассеянностью, превратились в настоящие провалы. Она забывала выключать газ, путала лекарства от давления с сердечными, дважды выходила в магазин в домашних тапочках. Давление скакало — утром сто восемьдесят, вечером сто десять.
Виктор Степанович перенёс микроинсульт ещё осенью, но никому не сказал — просто отлежался и решил, что пронесло. Теперь он с трудом ходил, волочил правую ногу, несколько раз падал. Тот случай в подъезде был не первым.
Местная поликлиника — одна на весь район — не могла обеспечить нормальное наблюдение. Терапевт приходила раз в две недели, невролога не было вовсе, а до ближайшей больницы — сорок километров по разбитой дороге.
Оксана вернулась домой с папкой документов, выписок, рецептов. И с готовым планом.
Однокомнатная квартира в её районе стоила недорого — хозяева готовы были сдать с минимальным залогом. До поликлиники десять минут пешком, до больницы — двадцать на машине. Она уже договорилась с риелтором, посмотрела три варианта, выбрала лучший.
Для неё это была забота. Единственно возможное решение, которое позволило бы контролировать ситуацию и не сходить с ума от тревоги.
Для Ульяны — точка невозврата.
***
Разговор состоялся через три дня, когда Оксана приехала к Ульяне. Они разложила на столе бумаги — выписки, направления, результаты анализов. Говорила спокойно, по-деловому, как на рабочем совещании. Микроинсульт, гипертонический криз, начальная стадия деменции. Риски падений, риски инфаркта, риски того, что однажды соседка просто не достучится в дверь.
Ульяна слушала и понимала: её мнение здесь не требовалось. Оксана не спрашивала — она информировала. Согласие Ульяны считалось формальностью, галочкой в готовом плане.
— Квартиру я уже посмотрела, — говорила сестра. — Хороший вариант, первый этаж, рядом аптека. Если разделим аренду пополам...
— Подожди.
Оксана замолчала. Подняла глаза — усталые, с тёмными кругами.
— Что?
Ульяна смотрела на разложенные бумаги и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, давно забытое. Она вдруг снова оказалась в той тесной комнате с обшарпанными обоями, где мать кричала про неблагодарность, а отец сидел на кухне с бутылкой и молчал.
— Ты уже всё решила, — сказала она. — Без меня.
— Я решила то, что нужно было решить. Пока ты думала, они могли уме реть.
— А я должна была просто согласиться? Как всегда?
Оксана нахмурилась.
— Что значит «как всегда»?
И тогда Ульяна заговорила. Впервые за много лет — вслух, не про себя.
Про детство, где её мнение никогда не учитывалось. Про ощущение, что она всегда вторая — после работы матери, после запоев отца, после проблем, которые решала Оксана. Про страх, который она носила в себе годами: страх снова стать той девочкой, которая обязана, должна и не имеет права сказать «нет».
— Если они переедут сюда, — голос Ульяны дрогнул, — я снова окажусь в этом. В бесконечном долге. В вине за то, что живу своей жизнью. Понимаешь?
Оксана молчала. Потом сказала тихо:
— Я боюсь, что они ум рут одни. Там, в этой дыре, где до скорой час езды. Что мама упадёт, и никто не найдёт. Что отец задохнётся ночью, а я узнаю через неделю.
Она не плакала — просто смотрела в стол, сгорбившись, и впервые за этот вечер выглядела не старшей сестрой, а просто усталой женщиной.
— Я тащу это с детства, — продолжила она. — Когда ты уехала, а я осталась. Теперь я тоже живу далеко, но мотаюсь по несколько раз в месяц. И я не жалуюсь, это мой выбор. Но сейчас мне нужна помощь.
— А мне нужно не потерять себя, — ответила Ульяна. — Снова.
Они смотрели друг на друга через стол, заваленный медицинскими бумагами. Две женщины, выросшие в одном доме, но вынесшие оттуда разные раны.
***
Компромисс, к которому они пришли, не был тёплым. Он был честным.
Оксана взяла на себя переезд, поиск квартиры, оформление документов. Родители поселились в пятнадцати минутах от её дома — она могла заезжать каждый день, возить к врачам, контролировать лекарства.
Ульяна согласилась на ограниченное участие. Финансовая помощь — по возможности, без фиксированных сумм и обязательств. Визиты — когда сможет, без графика и отчётов.
— Это несправедливо, — сказала Оксана, когда они обсуждали детали.
— Я знаю, — ответила Ульяна. — Но это честно.
Они не поссорились. Просто что-то изменилось между ними — невидимо, но ощутимо. Звонки стали реже и короче. В них больше не было прежней неловкой теплоты — только информация, сухие факты о здоровье родителей.
Оксана перестала присылать фотографии с семейных обедов. Ульяна перестала чувствовать вину за то, что её там нет.
***
Прошёл год.
Родители жили в той самой однушке на первом этаже, рядом с аптекой. Тамара Ивановна путала дни недели, но узнавала дочерей. Виктор Степанович передвигался с палочкой и больше не пил — врачи запретили категорически.
Ульяна приезжала к ним трижды за этот год. Сидела в чужой квартире, пахнущей лекарствами и старостью, слушала бессвязные жалобы матери, молчание отца. Уезжала с привычным облегчением — но уже без стыда за это чувство.
Однажды вечером, в конце ноября, она вернулась домой после обычного рабочего дня. Миша делал уроки в своей комнате, Денис готовил ужин. Ульяна закрыла за собой дверь, повесила куртку и вдруг остановилась в прихожей.
Тишина. Обычная домашняя тишина, в которой не было ни крика, ни страха, ни ожидания беды.
Она поймала себя на странной мысли: она не боялась будущего. Не ждала звонка с плохими новостями, не просыпалась среди ночи от тревоги, не чувствовала себя виноватой за то, что живёт собственной жизнью.
Она не отказалась от семьи. Родители были живы, Оксана справлялась, связь сохранилась — пусть тонкая, пусть формальная, но настоящая.
Она просто отказалась снова жертвовать собой.
— Ужинать! — крикнул Денис из кухни.
Ульяна улыбнулась и пошла на голос.
Рекомендуем к прочтению: