Валентина Петровна остановилась на лестничной площадке и поставила тяжёлую сумку из «Пятёрочки» на пол. Ручки врезались в ладони, оставляя красные полосы. Она достала ключи, привычным движением вставила в замок — и замок не поддался. Изнутри торчал другой ключ.
Она замерла, прислушиваясь. Из-за двери доносился смех — громкий, незнакомый. Женский голос что-то рассказывал, мужской басовито вторил. Звякнули бокалы, заиграла музыка — какая-то современная, с навязчивым ритмом.
Валентина Петровна нажала на звонок. Раз, другой. Послышались шаги, щёлкнул замок.
— О, Валентина Петровна! — Юля стояла в дверях в домашнем халате, с бокалом вина в руке. — А мы вас не ждали сегодня.
Валентина Петровна переступила порог и остановилась в прихожей. На её любимом бархатном пуфике — том самом, который она везла через весь город на такси — лежала чужая кожаная куртка. Рядом стояли грязные мужские кроссовки сорок четвёртого размера и женские сапоги на каблуке.
Из кухни донёсся взрыв хохота.
Валентина Петровна медленно подняла глаза на невестку. И впервые за два года подумала: в этой квартире живёт кто угодно, кроме неё самой.
**
Валентине Петровне Кузьминой исполнилось шестьдесят два года в марте. Всю жизнь она проработала бухгалтером — сначала на заводе, потом в частной фирме, последние годы брала подработки на дому. Цифры её успокаивали. В колонках дебета и кредита всё было понятно, предсказуемо, справедливо. Она привыкла, что жизнь подчиняется тем же законам: вкладываешь — получаешь, экономишь — накапливаешь, трудишься — заслуживаешь.
Трёхкомнатную квартиру в хорошем районе она купила семь лет назад. Копила двенадцать лет. Отказывала себе в отпусках, носила одно пальто по пять сезонов, покупала творог по акции. Когда риелтор вручил ей ключи, она села прямо на пол в пустой комнате и заплакала — впервые за много лет от счастья.
Потом были ремонты, выбор обоев, споры с электриком о проводке. Она сама красила батареи, сама клеила плинтуса, сама выбирала каждую дверную ручку. Эта квартира стала её главным достижением, доказательством того, что одинокая женщина может всего добиться сама.
Когда Андрей привёл домой Юлю — худенькую девушку с большими глазами и тихим голосом — Валентина Петровна обрадовалась. Сыну тридцать, пора остепениться. Юля казалась скромной, домашней. На первых обедах она хвалила борщ, восхищалась вышитыми салфетками, внимательно слушала истории о заводской молодости.
Свадьбу назначили на сентябрь. Валентина Петровна готовилась к ней как к собственному празднику. И когда тамада объявил «сюрприз от мамы жениха», она вышла к молодым с конвертом, в котором лежали ключи.
— Это вам, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Трёхкомнатная. В Черёмушках. Живите, будьте счастливы.
Зал ахнул. Юля прижала руки к груди, Андрей обнял мать так крепко, что у неё перехватило дыхание. Гости аплодировали, кто-то крикнул «Вот это мама!», тосты посыпались один за другим.
Сама Валентина Петровна переехала в старую однушку на окраине — ту, что осталась от её матери, Анны Сергеевны. Обои там не менялись с девяностых, трубы гудели по ночам, а из окна открывался вид на промзону. Но она не жаловалась. Главное — сын устроен.
Квартиру она сознательно не переоформила. Рассудила просто: жизнь длинная, всякое бывает, а так — надёжнее. Пусть молодые поживут, встанут на ноги, там видно будет. Андрей, кажется, не обратил на это внимания. Или сделал вид.
Первые месяцы Валентина Петровна приезжала часто. Привозила банки с вареньем, помогала разбирать коробки после переезда, мыла окна. Иногда оставалась на выходные — готовила борщ «на всю неделю», гладила Андрею рубашки. Ей казалось, что всё идёт правильно, по-семейному.
Юля улыбалась, благодарила, принимала контейнеры с едой. Андрей был доволен. Валентина Петровна возвращалась в свою однушку с тёплым чувством нужности.
***
Перемены начались незаметно. Однажды Валентина Петровна заметила в сушилке чужие кружки — три штуки, с яркими надписями на английском. Её собственный сервиз, привезённый ещё от бабушки, стоял в дальнем шкафу, задвинутый за пакеты с крупой.
— Это чьи? — спросила она Юлю.
— А, это Олины. Сестра заходила, оставила.
На диване появились новые пледы — клетчатые, грубой вязки. Старый плед, который Валентина Петровна вязала сама, зимними вечерами, петля за петлей, обнаружился в кладовке, свёрнутый в комок.
В холодильнике продукты теперь были подписаны. «М.», «А.», «Общее». Чужой почерк, острый и размашистый.
Андрей стал говорить по телефону шёпотом. Выходил на балкон, прикрывал дверь. На вопросы отвечал уклончиво:
— Да всё нормально, мам. Просто по работе.
Юля изменила тон. Раньше она говорила «ваша квартира», «вы так красиво всё сделали». Теперь всё чаще звучало другое:
— Мы решили переставить мебель в нашем доме.
— Это наше пространство, нам виднее, как его организовать.
Валентина Петровна ловила себя на странном ощущении. Раньше она была хозяйка. А теперь ходила по комнатам как гостья, которая боится лишний раз присесть без разрешения.
Обида росла медленно, исподволь. Она старалась её не замечать, убеждала себя: молодые строят свою жизнь, это нормально, не надо лезть. Но по ночам, в своей однушке, она лежала без сна и думала: почему её щедрость принимают как должное? Почему ни разу не спросили, не тяжело ли ей? Почему сын смотрит в сторону, когда она пытается поговорить?
***
В тот вторник Валентина Петровна приехала без звонка. Везла банку солёных огурцов — Андрей любил с детства — и хотела забрать из кладовки старые фотоальбомы.
Дверь открыл незнакомый мужчина. Высокий, небритый, в растянутой футболке.
— Вы к кому? — спросил он, жуя что-то.
— Я... — Валентина Петровна растерялась. — Я мама Андрея.
— А, свекровь! Заходите, заходите.
Она прошла в кухню. За столом сидела женщина — похожая на Юлю, только старше и ярче накрашенная. Перед ней стояла её турка, та самая, медная, с деревянной ручкой. Женщина варила кофе.
— Ольга, — представилась она, не вставая. — Юлина сестра. А это Денис, муж мой. Мы тут на пару дней остановились, пока ремонт доделывают.
Валентина Петровна молча смотрела на сцену. Чужие люди на её кухне обсуждали планы на выходные, спорили, куда поехать — в Суздаль или в Ярославль, прикидывали бюджет. Денис открыл её холодильник, достал колбасу, начал резать прямо на столе, без доски.
Из комнаты вышел Андрей. Увидел мать, замер.
— Мам? А ты чего без звонка?
— Я... — она не знала, что сказать. — Я огурцы привезла.
— Надо было позвонить, — он говорил тихо, но с нажимом. — Мы же договаривались.
— Договаривались? Когда?
Из спальни появилась Юля. Она была в том же халате, что и три дня назад. Лицо сонное, волосы собраны в небрежный пучок.
— Валентина Петровна, — сказала она ровным голосом, — у нас гости. Может, в другой раз?
— Гости, — повторила Валентина Петровна. — В моей квартире.
Пауза была короткой, но тяжёлой.
— Простите? — Юля чуть приподняла бровь.
— Я сказала — в моей квартире. — Голос окреп. — На которую я копила двенадцать лет. Которую отдала вам на свадьбе. А теперь здесь живут посторонние люди, и мне говорят звонить заранее?
— Мам, — Андрей шагнул вперёд, — давай не будем...
— Это не общежитие, — перебила она. — Я не давала согласия на то, чтобы здесь селились родственники невестки.
Юля побледнела, потом порозовела.
— Мы имеем право приглашать гостей. Это наш дом.
— Ваш дом? — Валентина Петровна усмехнулась горько. — Документы на чьё имя?
— Вы же сами сказали, что это наш дом! — голос Юли взлетел. — На свадьбе, при всех! Ключи вручали, речь говорили! А теперь попрекаете?
— Я не попрекаю. Я напоминаю.
— Мам, — Андрей встал между ними, — пожалуйста, успокойся. Оля с Денисом уедут через два дня, это временно...
— Временно, — Валентина Петровна посмотрела на сына. — А я? Я тоже временно? Меня тоже можно попросить позвонить заранее и прийти, когда удобно?
Андрей молчал. Смотрел в пол.
— Вы же сами сказали, что это наш дом, — повторила Юля тише, но твёрже. — Сами.
Эти слова повисли в воздухе. Валентина Петровна почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось — со скрипом, с болью, но необратимо.
— Да, — сказала она наконец. — Сказала. А теперь говорю другое.
***
Тишина длилась несколько секунд, но Валентине Петровне показалось — целую вечность. Она смотрела на сына, на невестку, на чужих людей за своим столом, и слова, которые копились месяцами, наконец нашли выход.
— Знаете, что самое обидное? — голос её звучал ровно, почти буднично. — Не то, что вы пустили сюда родственников. Не то, что мою турку берут без спроса. Даже не то, что мой сервиз засунули в дальний угол.
Она сделала паузу, глядя Юле прямо в глаза.
— Обидно то, что я стала лишней. В квартире, за которую платила двенадцать лет. В доме, где сама выбирала каждую розетку.
— Мам, ну это уже... — начал Андрей.
— Помолчи, — она подняла руку. — Я не кричу. Я просто говорю то, что думаю. Впервые за два года.
Ольга за столом заёрзала, отодвинула чашку. Денис перестал жевать.
— Вы превратили мой подарок в проходной двор, — продолжала Валентина Петровна. — Сегодня — сестра с мужем. Завтра — кто? Друзья друзей? Коллеги? Я должна звонить и спрашивать разрешения войти в собственную квартиру, а вы можете селить кого угодно без единого слова мне?
— Валентина Петровна, мы только на два дня... — подала голос Ольга.
— Дело не в днях, милая, — она повернулась к ней без злобы, скорее с усталостью. — Дело в том, что меня никто не спросил. Никто не позвонил, не сказал: «Валентина Петровна, можно ваша родственница поживёт?» Потому что моё мнение здесь больше никого не интересует.
Юля открыла рот, но Валентина Петровна продолжила:
— Я ведь помню, как вы въезжали. Помню, как я три ночи спала на раскладушке в своей однушке, потому что отдала вам всю мебель. Диван, шкаф, даже постельное бельё — всё, чтобы молодым было удобно. Чтобы вам было просторно. А себе купила раскладушку за две тысячи в «Ашане». И знаете что? Я не жаловалась. Ни разу.
Голос её не дрогнул. Она говорила так, будто зачитывала отчёт на работе — чётко, по пунктам, без лишних эмоций. И именно это, кажется, пугало всех больше, чем любая истерика.
Ольга встала.
— Денис, собирайся. Мы поедем.
— Да ладно, чего сразу... — он растерянно посмотрел на жену.
— Собирайся, — повторила она жёстче и начала складывать вещи в сумку.
Юля побледнела.
— Оль, подожди, не надо, это просто недоразумение...
— Это не недоразумение, — Валентина Петровна покачала головой. — Это правда. Просто вы её раньше не слышали. Или не хотели слышать.
Андрей стоял у стены, скрестив руки на груди. Молчал. Валентина Петровна посмотрела на него — на своего мальчика, которому меняла подгузники, читала сказки, собирала портфель в школу. Он смотрел в сторону.
— Ты ведь даже не встанешь на мою сторону, — сказала она тихо. — Я понимаю. У тебя семья, жена. Но хотя бы не делай вид, что я неправа.
Он промолчал.
***
Валентина Петровна ушла через десять минут. Не хлопнула дверью — аккуратно закрыла, придержав, чтобы замок щёлкнул мягко. Почему-то именно это казалось важным: не устраивать сцен, не давать повода сказать потом «она скандалила».
Вечером телефон зазвонил в половине девятого. Она как раз мыла посуду после ужина. На экране высветилось «Андрей».
— Мам, нам надо поговорить.
Она вытерла руки о полотенце, села на табуретку у окна.
— Слушаю.
— Ты понимаешь, что устроила? — в голосе сына звучало раздражение. — Ольга с Денисом уехали. Юля весь вечер плачет. Ты создала некомфортную атмосферу для всех.
— Некомфортную, — повторила она.
— Да. Ты поставила родственников жены в неловкое положение. Им пришлось собирать вещи и уезжать к знакомым.
Валентина Петровна молчала. За стеной сосед смотрел футбол — глухо бубнил комментатор, иногда взрывались крики болельщиков.
— Мам, ты слышишь меня?
— Слышу. Теперь ты послушай. — Она говорила медленно, чётко, как на совещании. — Квартира юридически моя. Я её не дарила и не переоформляла. Разрешение жить там я давала вам двоим. Не сестре Юли, не её мужу, не друзьям и не знакомым.
— Мам, это же родственники...
— Это посторонние люди, которых вы поселили без моего ведома. Один раз — случайность. Два раза — система. Это злоупотребление моим доверием.
На заднем плане послышался голос Юли:
— Андрей, дай мне трубку, я сама с ней поговорю...
— Значит так, — Валентина Петровна повысила голос. — Правила меняются. Никаких гостей с ночёвками без моего согласия. Если я узнаю, что кто-то снова живёт в квартире без моего разрешения — я меняю замки. Ключи заберу.
— Ты не можешь...
— Могу. Юридически — могу. И сделаю, — голос Валентины Петровны стал ледяным.
Она нажала отбой.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
***
Через четыре дня Валентина Петровна вновь поехала к сыну.
Дверь открыла Юля. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию.
— Здравствуйте. Проходите.
Валентина Петровна шагнула в прихожую и остановилась. На коврике стояли только две пары обуви — кроссовки Андрея и туфли невестки. Вешалка пустая. Пуфик — свободен.
Она прошла в кухню. Бабушкин сервиз стоял на открытой полке, там, где ему и место. Чашки расставлены ровно, блюдца — стопкой рядом.
В комнате — её старый плед на спинке дивана. Аккуратно сложен, уголок к уголку.
Андрей сидел за столом, ковырял ложкой йогурт. Поднял глаза, кивнул.
— Привет, мам.
— Привет.
Она положила котлеты в холодильник. Юля стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Чаю? — спросила она. Голос ровный, вежливый. Впервые за два года.
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
Валентина Петровна прошлась по комнатам. Заглянула в кладовку — её коробки с документами стояли у стены, не задвинутые, не заваленные чужим хламом.
Перед уходом она остановилась в прихожей, застёгивая пальто.
— Квартира останется в семье, — сказала она, глядя на Юлю. — Пока к ней относятся с уважением. И ко мне тоже.
Невестка промолчала. Андрей отвёл взгляд.
Валентина Петровна вышла, аккуратно прикрыв дверь.
На улице моросил мелкий дождь. Она раскрыла зонт и пошла к метро. Шаг — твёрдый, спина — прямая.
Семья не развалилась. Сын не отвернулся. Но теперь все знали: её слово — не пустой звук.
Рекомендуем к прочтению: